От морозов снег сделался сухим и сыпким, идти было тяжело, зато не замерзнешь. Часто бывало, что сугроб оказывался заметенным снегом трупом; если ездовой при орудии не замечал этого вовремя и не успевал свернуть, по мертвому телу проезжала и проходила целая рота, превращая его в кровавую лепешку. Много мерзлых валялось по селениям, а в особенности по корчмам, стоявшим в поле или в лесу, – все трупы были с обгорелыми руками и ногами, и запах стоял нестерпимый. Меж солдат ходили слухи о том, что в котлах на таких биваках находили человечину – вот до чего Бонапарт людей довел! Встречались и еще живые, которые брели отупело, как скот, или сидели под деревом с открытым ртом, уставившись в никуда.
– Что вытаращил глаза? Чего не видал? – глумились над ними вчерашние рекруты. – Ишь, зубы оскалил! Еще смеется! Трубочки не хочешь покурить?
Старые солдаты прекращали такие шутки: «Чего ругаешься, дуралей? Не угадал еще, что с тобой будет?» Они уже не питали к французам злобы, зато местные жители не пускали их в избы и не давали еды. Затвердевшие на морозе, похожие на статуи тела были раздеты ими догола.
Отставшие от своих бродяги не брезговали ничем, одеваясь в жидовские сюртуки и малахаи, в поповские рясы, женские салопы, покрываясь коврами и рогожами; смотреть на них было смешно и жалко. Особенно горько было видеть совсем молодых людей с красивыми, несмотря на морозные ожоги и щетину, породистыми лицами, которые слабыми голосами обращались к проходившим мимо солдатам и офицерам: «Oh monsieur, monsieur… Oh mon Dieu…»[47] В самом деле, военное счастье переменчиво, завтра такое может случиться и с тобой. Но всем не поможешь, да и как помочь? Какой-нибудь солдат, не выдержав, отдаст такому последний сухарь, спросит: «Ну что, брат, каково тебе в России? Какого лешего тебя сюда занесло?» – и пойдет себе дальше.
В деревнях, где армия останавливалась на квартирах, французских скитальцев селили в особой избе, давали им хлеб и водку. Все они были больны, но лечить их было нечем и некому. В таких избах стоял очень тяжелый запах, хотя умерших французы тотчас выбрасывали вон. Штабс-капитан 12-й артиллерийской роты как-то раз от нечего делать зашел к французам вместе с двумя младшими офицерами: товарищей для философских диспутов у него не осталось, а вдруг в этой куче навоза отыщется жемчужное зерно – кто-нибудь из дворян, из образованных людей? Его надежды не оправдались, зато из расспросов выяснилось, что некоторые из несчастных знали портновское и сапожное ремесло; офицеры сообщили об этом своим солдатам. Французов тотчас взяли к себе, и они принялись усердно работать, счастливые тем, что их кормят и не выгоняют на мороз. Однако они принесли с собой какую-то заразу, среди солдат начались горячки, два человека умерли; офицеры, составившие компанию штабс-капитану, тоже заболели довольно тяжело, но, к счастью, выжили.
Реляции о решительной победе под Красным напечатали во всех петербургских газетах; в Казанском соборе отслужили благодарственный молебен в присутствии государя и всей высочайшей фамилии, с пушечною пальбою. В гостиных бурно обсуждали новости с театра военных действий, которые каждый день обрастали подробностями: Италийский вице-король захвачен, весь его корпус истреблен; во взятом обозе найден весь наполеонов гардероб и прислан сюда вместе с бывшим при нём камердинером; в брошенных фурах была драгоценная церковная утварь и множество червонцев. Все три наши армии уже соединились между собой, и враг не сегодня завтра будет разбит окончательно.
Много говорили о революции, недавно произведенной во Франции, – всякий раз с новыми дополнениями. Некий генерал совершенно спокойно захватил с одной ротой все важные места в Париже, а организовал переворот Талейран по просьбе нации. Наполеон объявлен похитителем престола Бурбонов, французы уже избрали себе нового короля – герцога Ангулемского, женатого на дочери убиенного Людовика XVI; императрица Луиза уехала в Вену к отцу, однако не взяла с собой Римского короля, а требовала отдать ей дочь Анну, которую подменили в день родов…
Граф Аракчеев только поднимал брови, когда ему передавали эти слухи, интересуясь его мнением. Ему было не до Бурбонов. Государь распорядился отпустить сорок две тысячи семьсот тринадцать рублей и сорок семь копеек на удовлетворение нужд воздушного хозяйства в Ораниенбауме и вывезти из Нижнего остававшихся там мастеровых и нужные вещи.
29-Й БЮЛЛЕТЕНЬ ВЕЛИКОЙ АРМИИ
