Боже, как он бледен! И руки как лёд… Он потерял так много крови… Эжени боится отпустить его руку – ах, если бы она могла отдать ему часть своего тепла, поделиться своей горячей кровью! Другие раненые стонут и жалуются, а Шарль всегда спокоен, даже пытается улыбнуться ей, хотя, должно быть, испытывает страшные муки. Всё его тело покрыто шрамами от сабельных ударов: руки, ноги, даже лицо, а теперь еще эта жуткая рана… Когда Эжени узнала, что пуля так и осталась внутри, она ужаснулась, а Шарль сказал: «Не беспокойся, она обрастет мясом. Вот только хорошо бы вытащить клочки одежды, которые она захватила с собой». Эта мерзкая пуля пробила мундир, фланелевую фуфайку и сорочку! Рана может воспалиться, нагноиться, начнется гангрена… Нет, нет, нет, гнать такие мысли, думать только о хорошем! Шарль жив и в сознании! Он убежден, что Вильну можно и нужно оборонять и постоянно спорит об этом с разными начальниками, которые приходят к его постели. Зачем они мучают его? Неужели непонятно, что ему сейчас нужен покой? Если хоть один из них появится снова, Эжени выставит его за дверь. О Боже, ну кто там еще?
Это был герцог Бассано. Его озабоченный вид указывал на то, что он пришел не из праздного любопытства; Эжени впустила его и села в уголке. Министр долго шептал что-то на ухо Шарлю, потом посмотрел ему прямо в глаза и пожал ему руку, словно скрепляя договор. У Эжени сильнее забилось сердце: это неспроста! Двое других раненых перестали стонать, напряженно прислушиваясь. Бассано пошел к двери, Эжени выскользнула за ним следом.
– Госпожа герцогиня, я только что убедил маршала уехать сегодня же вечером, – сказал он ей тихо. – Остатки нашей несчастной армии скоро ворвутся в город, русские идут за ними по пятам и… – Он еще больше понизил голос: – Император выехал во Францию. Маршал крайне удручен, однако я доказал ему невозможность для нас оборонять Вильну, как он того хотел, и он решил не подвергать себя опасности пленения. Время поджимает, поторопитесь со сборами… Прощайте!
Так, так, так. Надо идти собираться. Найти кареты, лошадей… Карета должна быть большой, чтобы Шарль мог ехать лежа. И покормить его перед дорогой – его и конвой. С ними ведь поедет конвой? И раздобыть теплых одеял…
Через четыре часа всё было готово. Вечерело; слуги вынесли Шарля на матрасе и уложили в переднюю карету, камердинер и адъютант поместились с ним; Эжени с дядюшкой и Виктором сели во вторую, два десятка кирасиров забрались в седла. Мороз усилился, у Эжени сводило скулы – наверное, градусов тридцать! Взвивавшийся пылью снег забивал рот и ноздри, если неосторожно вдохнуть.
Отъехав от Вильны на два лье, столкнулись с первым препятствием: у местечка Понары обледеневшая дорога круто шла вверх. У лошадей разъезжались ноги, они не могли найти точку опоры, колеса пробуксовывали, кареты то и дело скатывались вниз; слуги и несколько кирасиров подталкивали их плечами сзади, помогая лошадям. Эжени впервые увидела мертвецов, валявшихся в канаве и прямо на дороге, среди остовов экипажей, ящиков и отвалившихся колес. Ей было страшно за себя, но еще больше – за Шарля: как он, должно быть, страдает сейчас! Двое кирасиров упали с коней и остались лежать; Эжени вскрикнула, Виктор выскочил из кареты, наклонился над одним, оттянул веко, потом вернулся обратно и захлопнул дверцу. Он ничего не сказал, но Эжени поняла: эти люди мертвы! Мороз убил их у нее на глазах! Какой ужас! Кучер свернул с дороги на снег, чтобы преодолеть этот проклятый подъем; пассажиров подбросило, когда колеса переехали через какой-то бугорок – или… неужели это был мертвец? Эжени куталась в теплую шаль, повязанную поверх шляпки и салопа, но ее всё равно била крупная дрожь.
Стало уже совсем темно, когда кареты въехали в селение. Все дома были заняты ранеными, во дворах ярко горели большие костры. Кирасиры обходили дома – нигде ни одного свободного места. «Здесь маршал Удино! – взывали они. – Он умирает, потеснитесь немного!» Имя нового Баярда не возымело никакого действия, никто не шелохнулся. Потеряв терпение, адъютант Летелье вместе с тремя кирасирами без разговоров занес маршала на матрасе в избу и положил у печи, отпихнув ногой того, кто лежал там прежде. Эжени проводили к мужу; она испуганно обернулась, когда остальные собрались уходить, – как? Неужели они оставят ее одну посреди стольких незнакомых мужчин? «Жаль, что у нас нет для маршала никакой еды», – сказал Летелье негромко, но так, чтобы его услышали. Эжени поняла: он хочет обеспечить ее безопасность. Но… как же они сами? Неужели останутся на ночь на улице? За Летелье уже закрылась дверь.
