Лежа на походной кровати императора, Удино стискивал зубами скрученное в жгут полотенце; он запретил держать себя или привязывать к койке. Не впервой; его шкура прочнее, чем у покойного маршала Ланна, эта рана – тридцать четвертая. Пуля застряла внутри, хирург пытался вытащить ее специальными щипцами, всё глубже засовывая их в бок, но так и не смог… Однако эта боль была ничем по сравнению с той, какую маршал испытал вечером, когда ему сообщили, что генералу Зайончеку оторвало ядром правую ногу, генералу Леграну пуля ударила в плечо, а бригада швейцарцев почти полностью перебита.
…Дивизия Жерара, до последнего сдерживавшая русских, с боем отступала к переправе. Прокладывая себе путь оружием, карабкаясь по трупам, она достигла правого берега и сожгла за собой мост. Пятнадцать тысяч человек – больных, раненых, безоружных, ослабевших, отставших от своих частей, гражданских, следовавших за армией, почти две сотни пушек и обозы достались русским.
«
Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.
Господин герцог Бассано, я получил ваше письмо от 25 ноября, в котором вы ни слова не говорите о Франции и не сообщаете никаких новостей об Испании. Вот уже две недели, как я не получал никаких вестей, ни одной эстафеты, и пребываю в полнейшем неведении обо всём.
Я иду на Вилейку. Надобно, чтобы Вреде и прочие соединились там для охраны мостов и сооружения нового; пошлите туда инструменты и всё необходимое.
Вчера у нас было очень горячее дело против адмирала Чичагова и Витгенштейна. Первого, атаковавшего нас на правом берегу, мы разбили на дороге в Борисов. Второго, который хотел ворваться на мосты через Березину, мы удержали. Мы взяли 6000 пленных, но мы сильно огорчены потерей бригады генерала Партуно в 3000 человек, которая сбилась с дороги, заблудилась и, по всей видимости, была захвачена. Мы уже два дня не имеем о ней вестей. Герцог Реджио и многие генералы были ранены.
Армия многочисленна, но расстроена страшным образом. Нужны две недели, чтобы вернуть их под знамена, но где взять две недели? Армию расстроили холод и лишения. Мы придем в Вильну – сможем ли мы там продержаться? Да, если там возможно пробыть восемь дней, но если в эту первую неделю мы будем атакованы, сомнительно, что мы сможем остаться там. Провиант, провиант, провиант! Иначе эта недисциплинированная толпа натворит в городе жутких вещей. Вероятно, армия сможет собраться только за Неманом. При таком положении дел возможно, что мое присутствие в Париже будет необходимо Франции, Империи, самой армии. Сообщите мне ваше мнение.
Должно быть, несколько эстафет перехватили; если вы не получали вестей от меня с 11-го числа, пишите в Париж.
Я желаю, чтобы в Вильне не осталось ни одного иностранца. Армия выглядит не лучшим образом; лучше отослать иностранцев подальше, например, сказать им, что вы едете или я еду в Варшаву, и направить их тоже туда, назначив им день отъезда.
В Плещеницах полковник Жакмино предложил герцогу Реджио устроиться в господском доме, стоявшем на холме, но маршал не пожелал отдаляться от дороги. Его положили в простой избе на солому, лекарь готовился делать перевязку, и тут в двери вбежал Виктор Удино:
– Сюда идут несколько сотен казаков, нам грозит плен!
Забыв о своей ране, маршал сел.
– Подай мне пистолеты и орденскую ленту, я не хочу, чтобы они меня приняли за разбойника! – сказал он камердинеру (на нём был овчинный полушубок).
Казаки уже ломились в дом; восемь лейб-егерей, которыми командовал Виктор, и два десятка офицеров сражались с ними врукопашную; Удино ждал, взяв по пистолету в каждую руку, – так просто его не возьмут.
Потеряв несколько человек убитыми и ранеными, казаки отступили; маршала посадили на лошадь, чтобы перебраться в дом, окруженный забором, по ту сторону площади. Уложив его там, офицеры перегородили улицу, выходившую на площадь. На них уже неслись галопом несколько эскадронов; французы заняли оборону за забором.
Адъютанты Удино, офицеры, солдаты, дворецкий и камердинер стреляли сквозь щели в заборе, перебегая по двору и прячась за лошадьми и повозками. Дом превратился в крепость; казаки вертелись на площади, не решаясь спешиться и идти на штурм; генерал Ланской отозвал своих людей. Через некоторое время на холме установили пушки.
Одним из первых выстрелов убило обеих лошадей, которых только что впрягли в карету маршала. Кое-как поднявшись, Удино взял в руку пистолет и подошел к окошку, чтобы посмотреть, что происходит; новое ядро пробило крышу, обломок доски ударил маршала по голове, сбив его с ног. Канонада продолжалась, маленький отряд Удино сильно поредел, но сын всё еще был жив и сражался совсем рядом. Неужели они погибнут вот так, здесь, сейчас? Близилась ночь, еще быстрее нарастала тревога. Что это? Вдали, на дороге показалась черная шевелящаяся линия – это наши или не наши?
