Эту ночь она не спала, вздрагивая от каждого шороха. Перед рассветом пришел Виктор и еще несколько человек. Шарль был в забытьи. «С ними нет врача, кто же переменит повязку?» – запоздало подумала Эжени. Но эти мысли быстро улетучились, когда она вышла из избы и увидела неподвижные фигуры у погасших костров – ледяные статуи… Захваченная с собой еда тоже обратилась в лёд; негостеприимные Рыконты покинули без сожаления. Ах, если бы успеть сегодня добраться до Ковно! Шарль! Шарль, вы слышите меня?
Двенадцатую артиллерийскую роту определили на квартиры в небольшой деревушке домов в двадцать пять на полпути от Ольшан до Ошмян, в версте от дороги. Денщики вычистили большую курную избу, где расположился штабс-капитан со всеми офицерами: поручиком, двумя подпоручиками и прапорщиком; людей и лошадей разместили по другим дворам. У панского фольварка в версте от деревни, где были огромные гумна, полные снопов, поставили караулы, крестьяне и солдаты ходили туда молотить для себя рожь, овес и горох. Зерно мололи на водяной мельнице, рядом с которой была и небольшая винокурня, где еврей-арендатор гнал для солдат водку из ржи. А вот говядины было не достать – ни в Ольшанах, ни в Ошмянах не осталось никаких запасов продовольствия, раздобыть у евреев сахару, чаю или табаку стоило великого труда. Зато дров было в изобилии, и баню топили каждый день с утра до вечера.
Два пустых домика у дороги заняли под караульные и мастерские, где тотчас принялись исправлять конскую сбрую, амуницию и в особенности сапоги, чтобы могли выдержать любой поход еще хотя бы недели две. Изнуренных лошадей кормили сеном и овсом в надежде вернуть им силы – лошадей и так было в обрез, по паре на зарядный ящик, остальных пришлось бросить доро́гой. Стали подходить и отставшие солдаты. Фейерверкера, оставленного с двумя мастеровыми чинить сломавшуюся ось и нагнавшего роту только два дня спустя, штабс-капитан приказал разложить на козлах и как следует вздуть для примера.
Почти в одно время с фейерверкером появился и поручик-англичанин, занял место в общей квартире за печкой и выходил оттуда только к обеду и ужину. Денщик его, расторопный малый, оказался еще и кларнетистом, что весьма обрадовало штабс-капитана, который сам играл на этом инструменте и везде возил его за собой. Теперь они играли по вечерам по очереди и азартно спорили между собой о всяких музыкальных тонкостях. Однажды на такой концерт заглянул подполковник, явившийся смотреть роту. После он сделал представление начальству, и англичанина перевели в какой-то гарнизон.
…Узнав, что в Ошмяны неожиданно явился Кутузов и собирается там ночевать, Ермолов немедленно отправился к нему. Фельдмаршал принялся подробно его расспрашивать о сражении при Березине, в особенности о том, каковы были движения Чичагова. По направлению вопросов было ясно, что светлейший весьма не расположен к адмиралу, однако Ермолов не стал ему поддакивать и толковать иначе то, что он видел своими глазами. Конечно же, он не сказал Кутузову прямо, что тот сам был повинен в главной ошибке Чичагова – отходу к Игумену, но подчеркнул, что адмирал далеко не так виноват, как многим бы хотелось представить, и граф Витгенштейн тоже не ангел. Как мог Чичагов устроить под Борисовым укрепления со стороны Бобра, если во всей его армии имелся лишь один инженерный офицер, а земля промерзла на значительную глубину? Генерал Ламберт, командовавший авангардом, был ранен и не мог участвовать в сражении, граф Ланжерон не распорядился даже изучить местность, где предстояло дать сражение, и когда Чичагов, чтобы исправить эту ошибку, отправил на разведку Палена, тот имел несчастливую стычку с Удино… Кутузов, старый и опытный царедворец, напустил на себя довольный вид, как будто был рад узнать истину, дабы не совершать несправедливых поступков, и сказал даже, что доселе готов был излить на Чичагова свой гнев, а теперь будет смотреть на него иными глазами. Ермолов притворился, будто поверил ему. Начальнику Главного штаба было приказано представить записку о действиях при Березине, но так, чтоб об этом никто не знал.
Треть дивизии Луазона, высланной из Вильны навстречу армии, замерзла в Ошмянах; неаполитанцы умерли все до единого.
В Вильну шли из последних сил, точно в Землю обетованную. Те, кто не упал на жесткое холодное ложе в двух шагах от рая, чтобы больше не проснуться, принялись громить лавки и магазины; маршал Мюрат, сам еле живой от холода, голода и усталости, не мог навести порядок в своих войсках из оживших мертвецов.
