Из Петербурга доставили награды за Бородино, назначенные по представлениям Кутузова. Ермолов получил «анну» 1-й степени, хотя Алексей Петрович своими глазами видел собственноручный рапорт Барклая-де-Толли, поданный фельдмаршалу в сентябре, с просьбой представить его к «георгию» 2-го класса. Кутузов заметил разочарование, промелькнувшее на лице начальника Главного штаба: анненскую ленту получали за смотры и парады, тогда как георгиевскую звезду…
– Вот к слову, получил я выговор за то, что капитанам гвардейских полков за Бородинское сражение дал бриллиантовые кресты в награду, – заговорил светлейший, начав, как всегда, издалека. – Пишут мне, что бриллианты – принадлежность кабинета и что я нарушаю предоставленное мне право. Опять без вины виноват оказался! Но ежели по совести разобрать, то каждый – не только старый солдат, но и последний ратник – столько заслужил, что хоть осыпь его алмазами, всё мало будет. Ну, да что там! Истинная награда не в крестах, а в совести нашей.
Убедившись, что к ним подошли другие офицеры и все слушают его со вниманием, фельдмаршал продолжал:
– Был со мной один случай… После взятия Измаила получил я звезду Святого Георгия, она тогда в большой чести была. Так вот, матушка императрица велела мне явиться в Царское Село. Приезжаю, вхожу в одну залу, в другую, все на меня смотрят, а я иду вот таким манером. – Он вздернул кверху нос. – Иду себе и думаю, что у меня «георгий» на груди – на козе не подъедешь! Есть тут еще люди, которые помнят молодого Кутузова?
Таковых не нашлось.
– Ну, после. Только дошел я до кабинета, открылись двери – я позабыл и про «георгия», и кто я такой есть: ничего не видел, кроме царственного взора небесно-голубых очей. И теперь еще не опомнюсь! Вот была награда…
Стариковские глаза увлажнились, Кутузов шмыгнул носом. Все кругом молчали. Принц Александр Вюртембергский, не понимавший по-русски, вопросительно обводил взглядом присутствовавших, пытаясь понять, о чём идет речь; фельдмаршал повторил ему свой рассказ по-французски.
«
Третьего дня мы здесь, ура! Ура! Слава Богу и русскому войску!! Вот так-то, моя душа, мы поступаем, не прогневайтесь, и нас царство Русское не бранит. Пушек, пленных, провианту, амуниции и всего – пропасть. Неприятель бежит и почти весь пропал, и пропадет, и погибнет от руки русской. Все дороги устланы телами убитыми и замерзшими. Мы его всё гоним и гнать до Вислы будем. Мы устали, замучились, и здесь армия возьмет покой, а прочие идут вослед.
Я занял свою квартиру, прежнюю Огинского, и сплю на твоем месте – на диване. Как мне было приятно спать в комнате, где мы с тобою столь приятно доживали, вижу каждое место, где кто из детей спал. Ты себе не представишь, как мне было мило. А Беннигсен давно уже уехал в Калугу, старики поссорились так, что умирить их способу не было, хотя я о сём очень старался.
Как мне хочется хоть на часок у тебя побывать. А коли не удастся, а у нас заспокоится, то я тебя сюда перевезу со всем потрохом.
Здесь из дворян, жителей, баб и девок никого нет, все попрятались, боятся кошки, чье мясо съели.
Пушку, отбитую у неприятеля, Петруше посылаю на память, надобно сделать лафет и ее беречь. Другую пушку, маленькую, мне сейчас принесли – посылаю Ване милому.
Ну, прощай, моя душа. Благословляю тебя и детей. Тебе верный и преданный друг,
Прежде скучные и малолюдные, вечера у французского посла в Варшаве вдруг стали блестящими: всё общество являлось туда, чтобы узнать долгожданные новости. Курьеров с бюллетенями и писем от родных не видали уже давно, но это приписывали суровости зимы и плохим дорогам. О чём тревожиться, если император в Москве? Русские были разбиты и уже не оправятся, по весне Великая армия двинется на Петербург, с царем будет покончено, Польша возродится – не правда ли? Чудом просочившаяся весть о пожаре Москвы, разнесенная по Варшаве кучкой паникеров, впервые поколебала всеобщее спокойствие. В самом деле, почему так долго нет курьеров? Они прибывают, только их отправляют сразу в Берлин. От нас что-то скрывают? Архиепископ де Прадт по-прежнему давал обеды и балы, но знатные польки приезжали в Брюлевский дворец в черных платьях, чтобы не танцевать: они желали не веселиться, а знать, живы ли их мужья, братья, отцы и сыновья. Друг с другом заговаривали с дрожью, алкая правды и страшась ее.
Залу облетел шепот: посольство получило приказ собирать вещи и готовиться к отъезду. Дамы и редкие кавалеры сбивались в кучки, похожие на встревоженные птичьи стайки; разговоры на ухо вдруг зазвучали громче – только тогда все заметили, что музыка смолкла: музыканты тоже прислушивались. Тревога сгущалась и словно потрескивала, как электричество. Посол вышел на середину.
