– Из-за трусливых и робких солдат нации теряют свою независимость, но из-за малодушия государственных советников разрушается власть законов, права престола, сам общественный порядок. Самая прекрасная смерть – это гибель солдата на поле битвы, но смерть государственного советника, погибшего, защищая государя, трон и законы, возможно, еще славнее.
По рядам сенаторов пробежала легкая рябь. Трусы, мерзкие трусы! Если бы Мале довел до конца свое предприятие, они бы сейчас прославляли его, вместо того чтобы поздравлять императора со счастливым возвращением!
– Когда я приступил к возрождению Франции, я молил Провидение даровать мне определенное количество лет. Разрушить можно в один момент, но на восстановление нужно время. Государство больше всего нуждается в мужественных магистратах. Кличем наших отцов было: «Король умер, да здравствует король!» В этой короткой фразе заключены главные выгоды монархии. Я думаю, что хорошо изучил дух, выказанный моими народами в разные века; я поразмыслил над сделанным в разные эпохи нашей истории, я и дальше буду об этом думать.
Луиза искренне ему обрадовалась, и сын ничуть его не испугался. Конечно, прежде чем увидеться с Римским королем, Наполеон как следует вымылся, облился одеколоном и облачился во всё чистое. Он начнет всё заново. Его сын получит в наследство еще более могучую Империю.
– Война, которую я веду с Россией, – политическая. Я вёл ее без всякой злобы, я желал бы избавить ее от горя, которое она причинила сама себе. Я мог бы вооружить бо́льшую часть ее населения против ее самой, провозгласив рабов свободными, – во множестве селений меня просили об этом; но, узнав грубость нравов сего многочисленного сословия русского народа, я отказался от этой меры, которая обрекла бы на смерть и самые страшные муки множество семейств. Моя армия понесла потери, но лишь из-за преждевременно наставшей суровой зимы. Я принимаю ваши поздравления.
Через пять дней Рождество; по этому случаю в Тронном зале состоится большая аудиенция: пусть иноземные посланники доложат своим дворам, как обстоят дела на самом деле.
У дворцового подъезда выстроился почетный караул лейб-гвардии Семеновского полка; Кутузов стоял на крыльце в парадном мундире со всеми звездами, крестами и осыпанным бриллиантами портретом императора на середине груди, с голубой андреевской лентой через правое плечо и рапортом государю в руке. Солнце клонилось к закату, двор затопили лиловые сумерки, мороз стал еще ощутимее. Гвардейцы, которым разрешили стоять вольно, прыгали с ноги на ногу и растирали себе обшлагами мундиров носы и щеки.
– Едет! Едет! – Ординарец бежал через двор к крыльцу.
– Смиррр-на!
Во двор перед дворцом въехали несколько саней; в первых, открытых, сидел император с обер-гофмаршалом графом Толстым.
– На кра-ул!
Фельдмаршал поспешно спустился с крыльца и шел навстречу государю. Выбравшись из саней, Александр обнял Кутузова, прижав его к своему сердцу, принял у него рапорт и отдал графу Аракчееву.
– Здорово, молодцы!
– Здра жла, ваше величе-ство!
Замерзшая свита – князь Дмитрий Волконский с бароном Винцингероде, статс-секретарь Нессельроде и действительный статский советник Марченко – разминала ноги после долгого переезда, государственному секретарю Шишкову срочно требовалось уединиться в теплом месте. Государь взял фельдмаршала под руку и так вошел с ним во дворец.
– Поздравляю вас,
Этот титул был присвоен светлейшему пять дней назад. Терпеливо выслушав многословную благодарность старика, царь спросил его, когда же армия выступит из Вильны, чтобы преследовать неприятеля. Время дорого.
– Государь! – Голос и руки Кутузова слегка дрожали. – Не сочтите за дерзость, но я уже имел честь доложить вашему величеству, что армия сильно расстроена и нуждается в отдыхе. Из Тарутина выходили – было девяносто семь тысяч налицо, здесь – едва ли двадцать семь с половиною. Орудий осталось только двести, а четыреста с лишним пришлось бросить дорогою из-за потери лошадей и убыли в прислуге. Сорок восемь тысяч больных и раненых рассеяны по госпиталям, и не все смогут в строй вернуться. Как же тут действовать наступательно? Макдональд еще силен, и Шварценберг, прежде от боя уклонявшийся, все свои войска сохранил; наша же армия, если продолжать действие даже на полтораста верст, может дойти до того, что придется заново составлять ее.
Наступило тягостное молчание; Кутузов видел, что император недоволен. Сделав несколько шагов по комнате, Александр встал в пол-оборота у потемневшего окна с еще не спущенными шторами.
– «Нет полководца, который бы не опасался за исход сражения; всё дело в том, чтобы скрывать этот страх как можно дольше: так можно запугать противника, и тогда дальнейший успех уже не подлежит сомнению». Знаете, чьи это слова?
Фельдмаршал догадывался, но придал своему лицу вопросительное выражение.
