– Это сказал мне император Наполеон, когда мы с ним беседовали в Тильзите. Он расточал тогда предо мною блестки своего воображения и поучал меня, чтобы дать почувствовать свое превосходство. Я выслушивал его с глубоким вниманием, твердо решившись воспользоваться его уроками при случае. Так вот, Михайла Илларионович, нынешнее время напоминает мне всё, что я слышал тогда. Быстрота, натиск, уверенность в победе! Ничто не позволяет войскам нашим, преследующим устрашенного неприятеля, останавливаться в Вильне ни на самое короткое время, иначе враг осмелеет. Si l'on veut une paix stable et solide, c'est à Paris qu'il faut la signer, j'en ai l'intime conviction[53].
Разговор продолжался еще некоторое время, перейдя на частности и тонкости. Завершив его, государь вышел из кабинета, сопровождаемый фельдмаршалом. Напротив дверей стоял граф Толстой, держа обеими руками серебряное блюдо, на котором лежала черно-оранжевая лента с белым финифтевым крестом в золотой оправе; в центре креста всадник вонзал копье в поверженного дракона. Кутузов с готовностью прослезился: еще никто, даже великий Суворов, не становился полным георгиевским кавалером! Александр взял ленту и сам возложил ее на князя; присутствовавшие офицеры и чиновники зааплодировали.
Потом государь удалился обратно, а все по очереди подходили поздравлять светлейшего. Когда дошло до Ермолова, Кутузов уже настолько размяк от лести, что казался слегка под хмельком.
– Голубчик ты мой! – воскликнул он в ответ на неуклюжие фразы генерала, – если бы кто сказал мне два или три года назад, что меня изберет судьба низложить Наполеона – гиганта, страшившего всю Европу, – я, право, плюнул бы ему в рожу!
…Император что-то писал при свете свечи, стоявшей на голове у золоченого крылатого амура. Увидев вошедшего Вильсона, Александр кивнул, прося немного обождать. Закончил письмо, убрал его в бювар, после чего внимательно выслушал отчет английского советника, полный критических замечаний в адрес главнокомандующего.
– Я знаю, что фельдмаршал не сделал ничего из того, что должен был, предпринимая что-либо против неприятеля лишь тогда, когда бывал к тому приневолен, – с досадою сказал государь по-французски. – Побеждал он всегда только числом и с нами пускался на тысячу турецких плутней. Но дворянство московское – за него, он олицетворяет собой славу русского оружия… Признаюсь, что, наградив этого человека высшим орденом Святого Георгия, я нарушил все правила сего достойного учреждения, но такова была необходимость. Впрочем, я более не отлучусь от моей армии и не стану подвергать ее опасностям подобного командования. В конце концов, он уже старик. Прошу вас, не отказывайте ему в почтительности, освященной обычаем, и не отвергайте открыто авансы, которые он станет вам делать. Я желаю, чтобы с нынешнего дня со всей неприязнью между вами было покончено. Мы вступаем в новую эру, возблагодарим же Провидение и простим друг другу.
На другое утро Александр явился на развод, встреченный троекратным «ура!» гвардейцев, прокатившимся по всей площади. Генерал-майор Храповицкий, командовавший измайловцами, вышел приветствовать императора на костылях – нога, пробитая пулей под Бородино, до сих пор не зажила. Государь прежде поздоровался с солдатами, поблагодарив их за службу и храбрость, а выслушав новое «ура!», громко воскликнул:
– Ваш полк покрыл себя бессмертною славою!
– Ура! – тотчас крикнул Храповицкий.
Александр поцеловался с ним, прошел по всему полку, произвел всех подпрапорщиков в прапорщики, капитанам пожаловал анненские кресты 2-го класса с алмазами, а полковникам – владимирские 3-го класса. После развода офицеры возбужденно обсуждали новость о том, что Измайловскому и Литовскому полкам вскоре дадут за отличие георгиевские знамена, испрошенные для них у государя генералом Коновницыным.
Двенадцатого декабря праздновали день рождения императора. Весь город был иллюминован, фельдмаршал давал обед в честь именинника. Когда пили за здоровье государя, раздался громоподобный пушечный залп; Кутузов объявил, что наши артиллеристы палят из отбитых у неприятеля орудий французским порохом. Встав и обратившись к собравшимся за столом генералам, Александр с чувством произнес: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу!» Генералы переглядывались со значением.
Вечером все гвардейские офицеры были приглашены к Кутузову на бал. Государь согласился явиться туда вместе с братом из уважения к старику, хотя прежде отказал в той же просьбе виленскому дворянству, сказав, что при нынешних обстоятельствах ни музыка, ни танцы не могут быть приятны. При входе в бальную залу фельдмаршал велел расстелить вместо ковров знамена, отбитые у неприятеля. Новую ленту с крестом он из тщеславия надел поверх мундира[54].
