В Инстербурге солдатам выдали со складов новенькое обмундирование, и маршал Мюрат устроил своей армии смотр на единственной городской площади. Приземистые домики вылупились окнами на марширующие полки. Отогревшись в немецких трактирах, солдаты шагали бодро, а после выяснилось, что из-за перепада температур многие отморозили себе носы и щеки, пришлось оттирать их снегом.
В Велау разбитую армию встретили сочувственно (правда, многие жители, принимавшие на постой горячечных больных, после тяжело заболели), но в большом и людном Кёнигсберге на французов смотрели с насмешкой, молодые прусские офицеры и вовсе держались с ними нагло. На берег Прегеля бежали больше трехсот генералов, покинувших своих солдат на произвол судьбы и подавших дурной пример своим офицерам! Местные госпитали нехотя согласились принять раненых и обмороженных, хотя занесенная больными мозговая катаральная горячка[56] начинала распространяться по окрестным городкам, подобно моровому поветрию. Мюрат остался в Кёнигсберге – поджидать Макдональда.
Благодаря шипованным подковам, лошади не оскальзывались на льду, сани с легкоранеными и багажом птицей летели по замерзшему Вислинскому заливу. Пару дней раненые отдохнули в Позене, а уже за Одером нежданно-негаданно наткнулись в небольшом городке на роту охраны прусского короля, который покинул Берлин, тяготясь присутствием там французских военных. Местные власти замаскировали неловкость суровостью: французам велели уйти из городка с восходом солнца, не попадаясь на глаза королевским гвардейцам. Скрипучие фуры на немазаных осях покатили к заставе, когда еще не рассвело, однако на площади уже стояли немецкие солдаты – сплошь молодые великаны, как во времена Фридриха Великого. Они молчали, но французы чувствовали на себе их взгляды, точно толкавшие их в спину прикладами. Миновав Берлин, стали делать по два, даже три перехода в день, торопясь достигнуть милой Франции и стараясь лишний раз не попадаться на глаза немцам: могут и поколотить, и отобрать последнее.
А Фридрих-Вильгельм III уехал в Силезию, чтобы как следует обдумать свое положение.
На днях ему доставили Таурогенскую конвенцию, которую генерал Людвиг Йорк самовольно подписал с генералом Дибичем. Остановившись в двух часах пути от Тильзита, Йорк, командовавший вторым эшелоном корпуса Макдональда, не выполнил приказ маршала об отступлении и объявил о своем нейтралитете. Даже если король прикажет ему соединиться с Макдональдом, Йорк обязался не действовать против русских в течении двух месяцев! Наполеон скоро об этом узнает и придет в ярость; Фридрих-Вильгельм уже послал в Париж генерала Гатцфельда со своими извинениями, объявив Йорка изменником и предателем, но какой-нибудь новый Тугендбунд, который не замедлит возникнуть, непременно поднимет генерала на щит как нового Фердинанда фон Шилля. Прусский гарнизон Мемеля тоже сдался русским, а оттуда до Кёнигсберга – всего сто тридцать верст, напрямик по льду – еще ближе! Как быть? На чью карту поставить?
Адъютанту Йорка король велел передать генералу, что готов отстать от союза с Наполеоном, как только возникнут благоприятные для этого политические обстоятельства, публично же пообещал отдать Йорка под трибунал и поставил во главе прусского корпуса графа Клейста. Главное – не совершить сейчас роковой ошибки, всё взвесить, всё учесть и просчитать наперед. Император Александр прислал шифрованное письмо с уверениями в том, что не забыл их прежней дружбы… Надо снестись с Веной и выяснить, что думают там. Кажется, князь Шварценберг тоже вступил в какие-то переговоры с русскими…
Мимо дворца «Под бляхой» проходили остатки 5-го корпуса Великой армии – сотня измученных, исхудавших, обмороженных людей, закутанных во всякую рвань и с чунями на ногах. Поднимая глаза к окнам дворца, некоторые кричали: «Niech żyje Polska![57]» Глядевший на них князь Юзеф Понятовский стискивал зубы, чтобы не заплакать.
Его привезли в Варшаву две недели назад и подняли в жилые покои на носилках. Нога так и не зажила, он мог лишь доковылять от кровати до кресла, от кресла до кровати. В соседней комнате лежал с нервной горячкой граф Артур Потоцкий, адъютант князя, проделавший долгий путь в открытых санях.
Другой адъютант явился доложить, что во дворе ожидают солдаты: они просят разрешения вернуть своему командиру орлов.
Слуги вынесли Понятовского на крыльцо прямо в кресле; за его спиной встали племянница с мужем и свекром и еще несколько знатных гостей, явившихся его навестить. Солдат было чуть больше десятка, они подходили по одному, складывая к ногам князя исцарапанных, обожженных, но всё еще гордых орлов. Анна Потоцкая смотрела на них с замирающим сердцем: два года назад она своими руками приколотила к древку с таким навершием одно из знамен, сшитое руками варшавских дам… Одного орла не хватало. Солдаты шушукались, подталкивая одного из своих товарищей вперед, тот не хотел идти.
