– Здесь, здесь кукушка, ваша мосць, – сказал солдат побойчее, обращаясь к князю Юзефу, – только ему стыдно ее вам показывать, потому что ей башку ядром оторвало. Молодой еще, вечно лез вперед… Ну, ну, иди, ты не виноват!
К крыльцу подошел красный от смущения парень лет двадцати, с рукой на перевязи, достал из кармана рваной шинели изуродованную «кукушку» и положил ее рядом с другими, бормоча извинения.
– Chwała księciu! Chwała ojczyźnie! Niech żyje Polska![58]
Понятовский украдкой вытер мокрые глаза. Решив, что он огорчился, солдаты принялись утешать его, как умели:
– Это вы, верно, из-за пушек так расстроились, ваша мосць? Не тревожьтесь, они просто отстали: ребятам тащить тяжело, они не могли идти так же быстро, как мы! Лошади пали, так мы их съели и сами впряглись. Дня через четыре будут здесь, не сомневайтесь! Мы еще отомстим! Вы только поправляйтесь скорее, а мы не выдадим, мы в самое пекло за вами пойдем!
Рваные, истрепанные шапки взлетели в воздух. Князь Юзеф отдал несколько быстрых приказаний слугам; вскоре на крыльце появился лакей с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Na zdrowie! Солдаты с опаской брали двумя руками хрупкие, изящные фужеры и пытались пить залпом. Пальцы у многих были обморожены, ногти обломаны. Камердинер принес шкатулку; Понятовский роздал последние деньги своим храбрецам.
Когда они ушли, графиня Анна Потоцкая, хотевшая о чём-то спросить своего дядюшку, чуть не вскрикнула, увидев его искаженное от душевной муки лицо. Слуги занесли кресло в дом.
Потоцкие зашли проститься. Князь Юзеф уже овладел собой, отчаяние сменилось грустью и смирением. На вопрос Анны, как долго еще он пробудет в Варшаве, Понятовский ответил, что скоро уедет, чтобы заняться реорганизацией армии. Впрочем, дамы вряд ли станут о нём жалеть: к карнавалу сюда прибудут австрийские офицеры – не такие любезные, как французы, но куда лучшие танцоры. Граф Станислав замер, поняв намёк: войска князя Шварценберга скоро тоже перейдут границу! А Наполеон так на них рассчитывал! И всё же надежда еще есть, не правда ли? Князь Понятовский не отрекся от императора французов, значит, он верит в возможность реванша?
В Польше тоже стоял собачий холод, и в Кельце Барлоу почувствовал тревожные признаки серьезной простуды. Грудь словно резали ножами изнутри, когда он заходился в мучительном кашле. И всё же надо было ехать дальше: до Кракова оставалось семьдесят пять миль, там наверняка можно будет найти хорошего врача. Том укутал дядю одеялами и подложил ему под ноги медную грелку.
Миновав первую станцию, Барлоу вдруг застучал своей тростью в переднюю стенку кареты, чтобы кучер остановил лошадей.
– Там человек, он еще жив, – сказал он удивленным Тому и Жан-Батисту. – Приведите его сюда.
Польский солдат лежал на снегу лицом вниз, но к нему тянулись свежие борозды следов. И как это дядюшка заметил его в окошко? Заиндевевшие ресницы слиплись, однако веки дернулись, когда парня перевернули на спину. Том очистил ему лицо от снега и ткнул в губы горлышко фляги с водкой.
Солдата звали Адам Пивоварский, он немного говорил по-французски. Он родом из Жарновца, это на полпути от Кельце до Кракова, только в стороне от большого тракта; он возвращается домой.
От Енджеюва свернули на Щекоцины, оттуда часа два ползли черепашьим ходом по дурному проселку, занесенному сугробами. Адам уже сидел на козлах рядом с кучером, указывая ему дорогу, а Барлоу стало совсем худо: лоб его был таким горячим, что обжигал холодные ладони Тома, сердце колотилось как бешеное, а в откашлянной мокроте появились кровяные прожилки.
В Жарновцах его отнесли в дом старосты, который послал в Краков за доктором. Женщины суетились, принося то миску горячего супа, то какой-то отвар – Барлоу слабым жестом отказывался от еды: его мутило. Его всё же напоили липовым чаем; он откинулся на подушку, часто и с хрипом дыша; лоб покрылся испариной, сорочка на груди взмокла. Когда приехал доктор, больной был без сознания; врач диагностировал пневмонию и сказал, что надежды нет.
Впервые в жизни Том Барлоу не пошел в церковь на Рождество, оставшись у постели дядюшки. Джоэл Барлоу умер в полдень 26 декабря. Отогрев мерзлую землю кострами, вооружившись ломами и заступами, Пивоварские выдолбили ему могилу на кладбище при церкви Рождества Богородицы.
Лицо Георга было спокойно, безмятежно и даже красиво. Закрыв глаза и сложив руки на груди, он лежал в гробу в зале дворянского собрания. «Отмучился», – шепотом говорили проходившие мимо люди, крестясь и утирая слезы.
От свечей шел жар, точно от пылавшего в горячке тела; Екатерина постоянно удивлялась тому, что руки Георга холодны. Мёртв? Она не могла этого понять. Он устал, он отдыхает. Он дни и ночи проводил в лазаретах! Ему нужно поспать.
