Вытерев руки об себя, помощники лекаря встали со своего места, сняли с пациента мундир, положив его в одной рубашке прямо на стылую землю. После перевязки спаситель-капитан надел на поручика французскую шинель и посадил на лошадь. Поддерживаемый с обеих сторон драгунами, адъютант отправился в Тарутино.
…Не имея кавалерии, Остерман-Толстой не мог преследовать польскую пехоту, благополучно отступившую за овраг. На левом берегу Чернишни догорали бивачные костры, над дымившимися очагами висели котлы и чайники, на разостланных коврах стояли чашки с еще горячим чаем. Русские солдаты расхаживали по биваку, удивленно разглядывая балаганы, сложенные из сорванных дверей, столов и прочего хлама, объеденные конские остовы, ободранную кошку, верно, уготованную в суп, рассыпанную крупу и горох. Тут же бегал красивый вороной жеребенок, которого, наверное, откармливали, как теленка. Вкруг бивака стояли коляски и кареты, фургоны с добром, вывезенным из Москвы; в них уже пошарили казаки, часть вещей была разбросана по полю. Там же лежало несколько убитых женщин. Возле одной, сраженной пулей в глаз, бился в предсмертных судорогах раненый поляк.
Корпус Дохтурова наконец-то двинулся к Винково. На равнине, где несколько недель назад была стычка с французами, еще валялись несколько распухших и почерневших трупов в разных мундирах, ружья, кавалерийские каски и сабли в ножнах и без. Путь преградил ручей с крутыми берегами, который пехота преодолела без труда, зато артиллерия увязла в раскисшей глине. Пришлось отвязывать от ящиков фашины и устраивать переправу. Тем временем пальба, доносившаяся справа, стала отдаляться.
Над полем за небольшим пригорком еще висел клубами пороховой дым; на земле лежали русские егери вперемешку с французскими кирасирами. С позволения командиров, солдаты отправились подбирать раненых. С убитых французов снимали нагрудники, мундиры, ботфорты; некоторые брали себе медные шишаки с конскими хвостами. Двое артиллеристов держали под руки великана с размозженной головой, который еще хрипел, а двое других стаскивали с него сапоги. Лекаря перевязывали раненых, каких еще можно было спасти, не деля их на своих и чужих; священники исповедовали умирающих; покойников складывали в ямы, только что выкопанные шанцевыми лопатами.
…Левая рука Мюрата была на перевязи. Он весело смотрел, как солдаты шустро вынимали из карет меха, женские уборы, ларчики с драгоценностями, накидки, шали и прочие вещи, перед тем как сжечь экипажи, преградившие путь колоннам. Это был собственный обоз неаполитанского короля; он подбадривал солдат и смеялся над тем, как быстро и четко исполняют его приказ, – вот так бы всегда!
Адъютант маршала примчался к ошметкам того, что до сих пор называлось сводной кавалерийской бригадой, хотя от нее осталась только горстка вюртембержцев и горстка поляков: строиться и атаковать! Казаки уже переправились через Чернишню, их надо задержать!.. Услышав команды на немецком, польский ротмистр с искаженным от злобы лицом налетел на трех егерей, полоснул саблей одного, ранил лошадь другого, изругал третьего… Командир прикрикнул на него по-польски и вернул в строй. Бригада двинулась вперед, не столько нападая, сколько маневрируя. Когда казаки повернули коней, оказалось, что у польского ротмистра пробита пулей левая рука, из раны торчали осколки кости. Незаслуженно пострадавший от него младший лекарь Майер наложил повязку, хотя, по-хорошему, руку надо бы отнять.
…Орудия продолжали грохотать, в воздухе висело сизое марево. Остановившись под Спас-Куплей, французские каре отражали атаки русской кавалерии, к которой присоединились отряды партизан. Во втором часу дня к Беннигсену прибыли Толь и Кайсаров, посланные Кутузовым, с приказом прекратить преследование неприятеля и вернуть войска на прежние позиции – на двадцать с лишним верст назад. Ругнувшись про себя, Беннигсен поскакал к главнокомандующему.
…Грабившие фуру казаки не сразу заметили летевшего к ним галопом кирасирского капитана. Наскакав на них с палашом в руке, он рассек лицо одному, потом другому, погнался за третьим, пытаясь достать его сзади, но не мог проколоть толстый овчинный полушубок. Казаки окружили его, один пикой сбил с его головы каску, капитан поймал ее за султан и в запале даже не почувствовал укола в ногу. И с той, и с другой стороны уже спешили на помощь, завязалась сеча. Казаки отступили, французы вернулись к своим; капитан обнимал за плечи умиравшего друга, который заслонил его собой. Полковник отругал его при всех: что за гусарство!
Около трех часов пополудни огонь стих совершенно. Поляки отступали через лес, Мюрат вел свой отряд по Калужской дороге к Воронову.
