…Казаки грабили обозы, полные всякого добра; Орлов-Денисов ругал их на все корки и гнал вперед чуть ли не нагайкой. Между тем легкий на подъем маршал Мюрат уже носился пестрой птицей по бивакам, сбивая всадников в стаи и мгновенно бросаясь с ними в атаку. Казачья пика ранила его в бедро, но не вышибла из седла; он так и водил в бой эскадрон за эскадроном, пока Латур-Мобур не подоспел к нему на помощь со своими кирасирами. Предоставив действовать ему, Мюрат поскакал на основную позицию за конной артиллерией взамен утраченных орудий. Тем временем генерал Зайончек, командовавший пехотной дивизией, выслал вперед три роты вольтижёров, которые отбили обозы, перестреляли часть донцов и захватили в плен несколько десятков старых казаков, украшенных крестами. Князь Понятовский развернул орудия в сторону холма за Тетеринкой, по русской коннице стреляли гранатами; князь Сулковский повел конных егерей и гусаров на русскую пехоту, собиравшуюся перейти через Чернишню; атакованные на рысях, два каре были разбиты, но упавшие раненые солдаты поднимались и стреляли в поляков, их приходилось добивать. Сулковского ранило пулей в ногу; генерал Олсуфьев, сменивший Багговута, ввел в бой резерв, который батальным огнем обратил неприятеля в бегство.
Конно-артиллерийская рота, посланная Милорадовичем занять высоту против Винково, взлетела туда, опередив кавалерию, устроила орудия и принялась лупить по бивакам. Французы стали отходить на правый берег Чернишни, чтобы прикрыть свой фронт рекой. В это время к Милорадовичу прискакал ординарец от Кутузова: его светлость требует вас к себе.
Остерман до сих пор не вышел из леса – was zum Teufel?[22] Два метких выстрела взорвали зарядные ящики в стане неприятеля, сейчас бы и атаковать! Скрепя сердце Беннигсен отменил движение 3-го корпуса вправо и приказал графу Строганову встать левее 2-го корпуса, установив на холме батарею.
Свистели ядра, приветствуя друг друга в воздухе. Пехота, не двигаясь, стояла под огнем, время от времени смыкая ряды. Ординарец Беннигсена неодобрительно смотрел на офицера, то и дело наклонявшегося к лошадиной шее: уж, кажется, пора бы знать, что ядро, которое видишь, тебя не убьет, убивают лишь те, что не приметишь. Офицер снова склонился к земле: его рвало.
– Не угодно ли будет приказать подвинуть батарею против неприятельской пехоты? – любезно спросил Беннигсена по-немецки принц Александр Вюртембергский, добровольно взявший на себя обязанность развозить приказания.
Посмотрев туда, куда он указывал, Беннигсен нашел его предложение разумным и изъявил свое согласие. Принц поскакал к батарее, прапорщик-ординарец помчался за ним.
– Артиллерий впруд! – объявил принц, добравшись до места.
– Артиллерия – вперед! – перевел прапорщик.
…Польские стрелки засели в березовой роще на пригорке, прикрывая отход кавалерии и пехоты, но их выстрелы становились всё реже. Вот и овраг, скользкая глина, чавкающая грязь, втоптанные в нее склизкие водоросли… Цвинькнула пуля, ударившись о пряжку на перевязи лядунки; «Je suis mort!»[23] – воскликнул Лефевр-Денуэтт, падая навзничь. Подхватив его одной рукой, адъютант разорвал мундир: крови нет, но сквозь тонкую сорочку проступает лиловый кровоподтек. «Ce n'est rien, mon général»[24]. Адъютант приложил к его губам флягу с водкой, помог взобраться на другой берег, бережно усадил на землю и пошел назад – навстречу наступавшим русским егерям. Едва он выхватил саблю, как в ножны ударила пуля.
Зайончеку оцарапало пулей левый бок. Среди штабных офицеров не осталось ни одного, кто не был бы ранен или хотя бы контужен. Генерал Фишер, сидевший верхом рядом с Понятовским, схватился левой рукой за правое предплечье; его пальцы окрасились кровью, вечно небритое худое лицо с большим носом исказилось от боли.
– Ступайте осмотрите рану, генерал, – сказал ему князь Юзеф. – Ее нужно перевязать.
– Ничего, я еще могу держаться в седл…
Вторая пуля ударила Фишера в лоб.
…Где Дохтуров? Вместо 6-го корпуса слева зашел неприятель и ударил Беннигсену во фланг. Пехоту приняли в штыки, она бросилась к оврагу; была бы здесь кавалерия – ни один бы не ушел! И в центре тоже никакого движения! Потеряв терпение, Беннигсен сам поскакал к Остерману-Толстому.
Ядра летали над головой, гранаты оглушительно взрывались. Крик боли соседа справа слился с предсмертным ржанием, и тотчас Беннигсена сильно ударило в правое колено, он побледнел и закусил губу. У человека, придавленного убитой лошадью, хлестала кровь из правой ноги. «А, это аудитор!» – сообщали друг другу офицеры и проезжали дальше, чтобы не отстать от Беннигсена. Говорили же этому Бестужеву, чтобы оставался в тылу, – нет, любопытно было посмотреть сражение! Прапорщик-ординарец ехал вместе со всеми, но чувствовал, что так нехорошо. Решившись, он подскакал к ближайшим казакам:
– Братцы, там под лошадью раненый офицер, отвезите его в Леташевку! – и помчался догонять генерала.
