Василий Васильевич задумался, пощипывая ус. Может, что и западня, а вдруг правда? Дней пять назад полковник Сысоев чуть было не захватил Мюрата, неосторожно отдалившегося от своей свиты и рассматривавшего русский лагерь в подзорную трубу. Сысоев вскочил на коня и помчался к королю с одной нагайкой, гнался за ним минут пять, стоя на стременах (ах, какие кони у обоих! Чудо как хороши!), начал уж было догонять, но тут свита Мюрата поскакала ему на выручку. Поняв, что одному против пятерых не сдюжить, и не желая попасть в плен, Сысоев погрозил напоследок своей нагайкой, обругал короля по-французски, как умел, и поворотил назад. Мюрат тотчас прислал на аванпосты парламентера с требованием объяснений; донесли главнокомандующему; тот велел передать Мюрату свои извинения, что, мол, казак, невежда, посмел преследовать его величество и замахнуться на него плетью, а Сысоеву сказать: если впредь явится случай захватить короля, так пусть берет его. Ну, вот и случай. Бог не без милости, казак не без счастья.
Поляку пообещали сто червонцев в случае удачи и лютую смерть в случае обмана; с ним вызвался идти есаул Греков, взяв с собой две сотни казаков, но, когда начало светать, Орлов-Денисов заметил суету во французском лагере и вернул их: поздно, надо готовиться к атаке.
…Мюрат ожидал атаки каждую ночь: русские любят нападать перед рассветом. С трех часов ночи лошади были взнузданы, пехота под ружьем, артиллеристы у орудий, ожидая возвращения разъездов. Но вот уже шесть утра, и вроде бы всё тихо. Кавалеристы расседлывали лошадей, пехота ставила ружья в козлы, собираясь готовить завтрак.
…Когда же наконец? Уже рассвело! Правда, из оврага, где протекала Чернишня, поднимался густой туман, стелившийся до самого леса. Несколько офицеров из свиты Беннигсена выехали на опушку, пытаясь рассмотреть, что там, в тумане, и чуть не столкнулись с французскими ведетами. Тревога! Французские пушки дали три выстрела; приняв это за сигнал к атаке, казаки пустили коней галопом и рассыпались лавой; русская артиллерия открыла огонь; на биваке вюртембержцев взорвалась граната, разбросав в стороны несколько человек, ядром убило лошадь в запряжке фургона.
– Коли! Коли! Ура-а!
Казаки скакали через лагерь, опрокидывая ружейные козлы; есаул Греков первый взлетел на батарею, его сотня быстро переколола канониров – одна пушка наша! Тут и там валялись убитые лошади, между ними шатались люди, нетвердо державшиеся на ногах, и падали под ударами сабель; несколько всадников неслись к оврагу, не оборачиваясь; артиллеристы тупо моргали тяжелыми веками, не понимая приказов, бледный как полотно капитан упал у лафета, мертвецки пьяный. Из восемнадцати орудий удалось сделать только один выстрел, прежде чем их захватили казаки, только рота карабинеров из последних сил отбивалась от наседавших со всех сторон бородачей, пытаясь удержаться на позиции. Ротмистр Чеботарев со своим эскадроном взял их в плен, но, заслышав зов кавалерийской трубы у реки и поняв, что поляки строятся к атаке, велел переколоть всех пленных и поворачивать коней.
«Ура-а!» Егери высыпали из леса одновременно с казаками; неприятельские аванпосты были сбиты, но этих пяти минут оказалось достаточно, чтобы французская артиллерия изготовилась к бою: выстрел, второй, третий… Багговут упал вместе с лошадью, ему оторвало ногу ядром; когда его отнесли к лесу, он был уже мертв…
– Вот просят наступления, предлагают разные проекты, а чуть приступишь к делу – ничего не готово, и предупрежденный неприятель, приняв меры, заблаговременно отступает, – говорил Кутузов, словно сам с собой.
Ермолов толкнул коленом Раевского, шепнул:
– Это он на мой счет забавляется.
Как раз в этот момент послышались пушечные выстрелы. Алексей Петрович расправил плечи.
– Время не упущено, неприятель не ушел, – сказал он громко. – Теперь, ваша светлость, нам надлежит со своей стороны дружно наступать, потому что гвардия отсюда и дыма не увидит.
Кутузов посмотрел на него с досадой, пожевал губами. «Подумаешь! И трех выстрелов не сделано, а уж…» Коновницын вызвался поехать на правый фланг, чтобы лично всё увидеть и донести о происходящем; многие офицеры пожелали сопровождать его. Светлейший неохотно скомандовал наступление; люди стали строиться в колонну; знаменосцы готовились уже расчехлить знамена, но их было велено оставить. Прошли шагов сто, остановились; стояли три четверти часа, не двигаясь, прислушиваясь напряженно к тому, что творится там, за лесом; потом по рядам пронесся новый приказ: отдыхать!
