Гвардейский казачий полк с трудом сдерживал у Кремля огромную толпу, напиравшую со всех сторон. Волконского и Бенкендорфа пропустили, они проехали через Никольские ворота. Кирпичный купол Никольской башни, заново выстроенной за два года до войны, обвалился от взрыва, глобус с двуглавым орлом валялся во рву под мостом, верхняя часть ворот осыпалась, и всё же… Серж тронул Сашу за плечо и указал на образ Святителя Николая: стекло запылилось, но осталось цело! Даже фонарь со свечой продолжал висеть! Оба перекрестились.
Кремль был взорван в пяти местах. От Арсенала и Водовзводной башни остались груды камней, обрушилась часть стены у 1-й Безымянной и Петровской башен, которые сильно пострадали. Хорошо еще, что ночной дождь затушил кое-где фитили, да вовремя ворвавшиеся в город казаки Иловайского перехватили французов, собиравшихся взорвать мины под всеми остальными башнями, – порох был заложен бочками. Кремлевские дворцы пылали, их пытались тушить; сожженная Грановитая палата дымилась; площадь перед Чудовым монастырем и Успенским собором была завалена кирпичом, камнем, балками и колоколами со взорванной звонницы и Филаретовой пристройки, зато колокольня Ивана Великого устояла, лишь под третьим ярусом видна была трещина. Правда, французы сняли с нее обитый золоченой медью железный крест, приняв его за золотой. По Москве ходили слухи о том, как Наполеон нанял за сто рублей какого-то мужика, чтобы снять этот крест и отвезти в Париж, заплатил ему, а потом велел расстрелять.
Здание Сената было цело, если не считать выбитых стекол и переломанных оконных рам; на площади валялись рукописные книги и пергаменты, сенатские и межевые дела – похоже, из них вырывали листы, чтобы делать патроны. Из Москвы-реки торчали жерла пушек, сброшенных в воду с гранитной набережной.
Войдя в Успенский собор, Бенкендорф почувствовал ком в горле. Он был здесь на коронации Александра Павловича, в памяти осталась картина, блиставшая золотом и бриллиантами, звуки торжественного хора, запах благовоний… Теперь она растаяла перед его мысленным взором, как марево. Престол был опрокинут, образа расколоты и перепачканы, украшения с гробниц сорваны, а сами гробницы – наполнены нечистотами, изуродованные мощи святых валялись на полу, залитом вином, вместо большого паникадила свисали весы, от смрада разложившихся конских трупов было невозможно дышать. В Архангельском соборе было не лучше: в алтаре устроили кухню, престолы служили обеденными столами, а иконы кололи на дрова; тут тоже валялись как попало выброшенные из ковчегов святые мощи, антиминсы, плащаницы, ризы… Народ не должен этого видеть! Бенкендорф и Волконский опечатали двери соборов и приставили сильные караулы ко всем входам в Кремль.
Им казалось, что они спят наяву, попав в какой-то жуткий кошмар, и никак не проснутся. Москву было не узнать, отличить одну улицу от другой удавалось лишь по почерневшим от дыма, разграбленным церквям, дома же обратились в развалины; прокладывать себе дорогу приходилось через трупы людей и животных. В целости остались только Мясницкая, Лубянка, Покровка, часть Тверской и еще пара-другая улиц; перед уходом французы подожгли склады, казармы и присутственные места; вместо того чтобы тушить огонь, толпы крестьян грабили магазины с солью и винные погреба, растаскивали медную монету из казначейства, отбиваясь от казаков оружием, отнятым у французов. В большом здании Воспитательного дома к русским офицерам бросились бледные, истощенные дети и женщины, прося у них хлеба. Во дворах и коридорах лежали покойники, которых было некому хоронить; в классах и дортуарах, переделанных под больничные палаты, стоял едкий, отвратительный запах испражнений: французские раненые страдали поносом; генерал Тутолмин распорядился держать настежь окна и двери, и многие больные замерзли. Все большие здания были переполнены русскими ранеными – живыми скелетами с почерневшими, гниющими ранами, призывавшими смерть, которая уже упокоила их товарищей. Пленных, захваченных при занятии Москвы, перекололи испанцы и португальцы, приставленные французами их охранять… Повсюду дымный смрадный воздух был напитан кровью, тленом, страданием и болью, проникавшими сквозь кожу до самого сердца; хотелось закрыть глаза, заткнуть себе нос и уши и бежать отсюда, не разбирая дороги… Но бежать было нельзя. Требовалось взять себя в руки и приниматься за дело.
Ночь темная, это хорошо. Ветер шумит в кронах деревьев, заглушая скрип оконной рамы. Вылезти через окно в сад – пара пустяков; сторожевых собак доктор Дюбюиссон не держит; шагов не слышно, вот только забор, оказывается, высоковат. Пятьдесят восемь лет – не шутка…
– Давайте колено, я вас подсажу, – послышался сзади громкий шепот.
