– Император скончался; Сенат отменил имперское правление. На меня возложено тягостное поручение: вы низложены, арестованы, я назначен вместо вас; отдайте мне вашу шпагу.
Генерал Гюлен был ошарашен, но не настолько, чтобы потерять способность соображать.
– Позвольте взглянуть на ваш приказ, генерал, – сказал он Мале, часто моргая подслеповатыми глазками.
– Извольте; пройдемте в ваш кабинет.
Мале вошел в двери первым, закрыл их за собой, и когда Гюлен протянул руку за приказом, выстрелил в него в упор из пистолета, раздробив ему челюсть.
Полковник главного штаба Дусе читал приказ, переданный ему ординарцем: арестовать заместителя коменданта Лаборда. Мале ждал, пока он закончит чтение; в этот момент открылась скрытая в стене дверь, и оттуда появился… Лаборд. Пару секунд все переглядывались в замешательстве, потом Дусе гневно воскликнул:
– Что вы здесь делаете? Я же отправил вас на гауптвахту!
– Там повсюду войска, не пройти, – ответил Лаборд и подмигнул.
Мале выхватил пистолеты, но оба уже набросились на него, зовя на помощь; с потайной лестницы прибежали жандармы, Рато ничем не мог помочь своему генералу: обоих повалили на пол, связали, заткнули кляпом рот.
Было без четверти десять. Генерал Гидаль беззаботно пировал с друзьями; новый министр полиции Лагори рассылал во все концы вестовых: к портному – заказать ему новый мундир, с письмами к друзьям из тайных обществ на востоке и юге Франции – сообщить им радостную новость и пригласить в Париж… Связанных Мале и Рато вывели на балкон.
– Император не умер! Ваш отец здравствует! Это обманщики! – объявили Лаборд и Дусе зевакам на Вандомской площади.
У смотрителя тюрьмы Лафорс выдался тяжелый денек. Хорошо, что выбрасывать ключ в колодец он не стал: новый начальник велел ему выпустить Савари, Паскье и Демаре, а вместо них посадить Мале, его жену, Гидаля и Лагори.
Однако замена прошла гладко только в тюрьме. Нацгвардейцы, охранявшие Префектуру, прогнали вернувшегося хозяина прикладами; Паскье укрылся в соседней аптеке и громко всхлипывал, пока аптекарь готовил ему успокоительную микстуру. Увидав, что Савари везут обратно во Дворец правосудия, толпа решила воздать ему по заслугам сама, а то ведь еще оправдают! Ишь, какие порядки завел – за всеми следят, всюду подглядывают, того не скажи, этого не подумай! Всех слуг заставил регистрироваться в полиции, чтобы сделать из них шпионов! А на господ префекты заводили «дела» с указанием политических воззрений, размера состояния и родственных связей, чтоб были у министра на крючке. Переписали всех девиц из богатых и знатных семей с намерением выдать их потом замуж за гвардейских офицеров и верных слуг Наполеона – этакий рекрутский набор среди невест! За дезертирами полицейские ищейки гонялись, как свора гончих за зайцами в поле, а кому охота идти в армию и воевать неизвестно за что, чтобы погибнуть где-нибудь в Испании или в России, да еще какой-нибудь лютой смертью? Газет осталось всего четыре, и в них печатают одно и то же бравурное вранье, все остальные позакрывали. В театрах снимают с репертуара самые невинные пьесы; корнелевского «Сида» нельзя играть, потому что там побеждают испанцы. Хочешь жить припеваючи – пой дифирамбы императору и прославляй его победы, а не то сразу станешь подозрительным! Так вот же тебе, получай, получай!.. Когда Лаборд явился пресечь беспорядки, нацгвардейцы схватили и его и поволокли в штаб, думая, что Мале еще там…
К полудню Республика пала в очередной раз, Империю восстановили. На другой день газеты мельком сообщили о том, что «разбойники, сбежавшие из тюрьмы, попытались подменить законную власть анархией». В трактирах и на бульварах со смехом передавали друг другу рассказы о том, как генерал Гюлен слопал пулю, с министра полиции в ночной рубашке «сбили
«Vive l'empereur!» – кричали солдаты, маршируя мимо сутулой фигуры на белом коне, в серой шинели с оторочкой из шиншиллы. Лицо Наполеона было мрачно: то ли он остался недоволен корпусом Мортье, который маршал привел в Верею, то ли уже настроился на предстоящий разговор. Смотр завершился; сопровождаемый адъютантами император вернулся к себе на квартиру и приказал привести к нему пленных.
Переступив через порог, Винцингероде и Нарышкин молча поклонились; ротмистр перекрестился на иконы. Наполеон ходил по избе взад-вперед, заложив руки за спину, потом вдруг резко повернулся и встал против Винцингероде, сверля его глазами.
– Вы служите русскому императору? – отрывисто спросил он.
– Да, сир.
– А кто вам позволил это? Вы позабыли, что вы мой подданный?
Винцингероде пытался возразить, но Наполеон не дал ему сказать и слова.
– Вы – подданный Рейнской конфедерации, а значит, и мой. Вы негодяй! Изменник! Я встречаю вас повсюду, где веду войну, – что это за личная неприязнь? Вы думаете, я не знаю, что вы встречались в Эрфурте с императором Александром, склоняя его действовать против меня? Мне говорил об этом Коленкур!
