Когда все разошлись, он вызвал к себе лейб-лекаря Александра, Ивана.
– У тебя есть опиум?
Врач спросил, что случилось и в каком месте император испытывает боль. Тот раздраженно отмахнулся от расспросов и велел принести ему опиум – весь, сколько есть, сейчас же. Иван вышел и вскоре вернулся с небольшим мешочком, затянутым шнурком. Наполеон взвесил его на руке.
– Достаточно ли этого, чтобы умереть?
Иван ответил, что этого хватит с лихвой, чтобы убить двух человек. Наполеон повесил мешочек себе на шею.
– Я не хочу попасть живым в руки врага, – пояснил он, – но мне претит такая смерть, которая оставит меня изуродованным, окровавленным. Заснуть навеки – что может быть лучше? Мое лицо будет спокойно и бесстрастно, как в минуту битвы.
…Оставив основные силы отдыхать в Детчине после тяжелейшего перехода, Кутузов уехал в Полотняный Завод, где временно разместилась главная квартира. Утром, когда светлейший проснулся и откушал чаю, зять Кудашев привел к нему пленного генерала, назвавшегося графом де Боволье.
– Не родственник ли вы тех Боволье, что воевали в вандейскую кампанию? – спросил его фельдмаршал, помаргивая обоими глазами. – Один из них еще подписал письмо к ее величеству императрице Екатерине с просьбой оказать им помощь против республиканцев?
– Письмо это подписано мною как генерал-интендантом и главным казначеем армии, – отвечал француз.
– А, так это вы и есть! Ну, очень рад, что вы мой пленник. Читал, с большим интересом читал историю Вандейской войны. Вам будет оказано всё уважение, которого вы заслуживаете.
Граф сдержанно поклонился. На расспросы о состоянии французской армии и планах Наполеона он отвечал лаконично, часто отговариваясь незнанием.
– Наполеон ваш – чистый разбойник! – с сердцем сказал ему Кутузов. – Я отправил к нему сорок человек, взятых в плен на аванпостах, так он отказался их принять! Мне-то куда их девать? Разве так подобает вести себя императору? Нисколько не заботится о нации, которой, однако, он всем обязан!
Боволье промолчал.
Полковник Александр Мишо летел по анфиладам Каменноостровского дворца, как на крыльях. Быть вестником победы гораздо приятнее, чем вестником беды; в свой прошлый приезд он с болью сообщил императору о взятии Москвы, теперь же шел к нему, чтобы рассказать об успехе при Тарутине. Государь уже знал о нём, однако жаждал услышать подробности «живым голосом», прежде чем изучить рапорты и представления к наградам.
Закончив свой рассказ, Мишо попросил позволения уведомить царя о пожеланиях армии.
– Что вы имеете сказать мне, полковник? – Изящные брови взлетели вверх.
– Сир, – говорил Мишо, слегка волнуясь, – одержанная нами победа, состояние вашей армии, ее дух, ее преданность вам, подкрепления, прибывающие ежедневно со всех сторон, положение неприятеля, приказы, отданные вашим величеством, чтобы отступление сделалось для врага трудным и тягостным, меры, принятые к его истреблению, – всё это не оставляет никаких сомнений, что он будет изгнан из России, пав жертвой собственной дерзости. Все наши храбрецы видят в грядущем лишь пожинание лавров, но ни один из них не забывает, что мы обязаны ими заботам и трудам вашего величества; они знают, сир, сколько выстрадало ваше сердце, и желают, просят вас о милости принять командование над армией, сделаться свидетелем их преданности вам. Уступите, сир, пожеланиям армии, которая вас обожает и которую ваше присутствие сделает непобедимой!
Кресты Св. Владимира и Св. Георгия на узком, в обтяжку, мундире слегка покачивались в такт вздымавшейся груди. На лице Александра отразилось удовлетворение.
– Полковник, все люди самолюбивы, – отвечал он с кроткой улыбкой. – Признаюсь вам откровенно, что и я не лучше других, и если бы теперь внял только самолюбию, то сел бы в коляску и отправился с вами в армию. Я вижу и не сомневаюсь, что, принимая во внимание печальное положение, в которое мы поставили неприятеля, отличный настрой армии, огромные средства, предоставляемые мне от чистого сердца моими добрыми подданными, приготовленные мною многочисленные резервы, распоряжения, посланные мною в Молдавскую армию, все шансы на нашей стороне и, как вы сказали, нам остается лишь пожинать лавры. Я знаю, что если бы я был при армии, вся слава досталась бы мне и мое имя было бы вписано в историю; но как подумаю, сколь мало опытен я в военном деле в сравнении с давней практикой моих неприятелей, и что, невзирая на всю мою добрую волю, я мог бы совершить ошибку, некстати пролив дорогую моему сердцу кровь детей моих, тогда, Мишо, несмотря на уколы самолюбия, я готов охотно пожертвовать для блага армии той славой, которую припишет мне молва за эту кампанию, и предоставить пожинать лавры тем, кто заслужил их более меня. Ступайте, полковник, поздравьте фельдмаршала, скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из моего отечества, и тогда я сам поеду к нему навстречу и привезу торжественно в столицу.
«
Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику главного штаба Великой армии.
