Энгельгардт уже третьи сутки ничего не ел и не пил. В дневном свете его лицо казалось желтоватым, губы потрескались, в углах рта застряли белые комочки вязкой слюны. Священнику хотелось пить. После ночи, проведенной почти без сна, он впал в какое-то отупение; казалось, что всё это происходит не с ним, а с кем-то другим, и он смотрит на этого другого со стороны, но лучше б не смотреть, а закрыть глаза и провалиться в темноту, где нет ничего, лишь тишина и покой.
Около одиннадцати пришел польский полковник Костенецкий с полупустой бутылкой столового вина, присел рядом на топчан, разлил вино по стаканам и просил не побрезговать – выпить с ним. Все трое выпили. Вино было кисловатым и терпким на вкус и не утолило жажды. Костенецкий заговорил о том, что лишь вчера узнал о вынесенном приговоре. Его не было в Смоленске во время суда, а то бы он настоял на правильном расследовании, и участь Энгельгардта была бы иной… Павел Иванович ответил, что благодарит его на добром слове, а смерть христианину не страшна. Он умирает с радостью, с чистым сердцем, потому что никакой вины за ним нет; пусть лучше его жизнь отнимут, чем подвергнут той же участи других, злодеев же ждет скорое и неминуемое наказание.
– Да ведите же меня наконец! – вдруг выкрикнул он так громко, что все обернулись на него.
Стиснув голову руками, он раскачивался взад-вперед, словно у него болели зубы.
Около двенадцати явился конвой. «Ну, братцы, не поминайте лихом!» – сказал Энгельгардт остававшимся в тюрьме и вышел в двери. Отец Никифор и Костенецкий ушли вместе с ним.
День был хмурый, серый, промозглый; Мурзакевич вздрагивал от холодного ветра, стягивавшего кожу на затылке и кусавшего в шею. Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, жались к стене и крестились. Спустились с холма, вышли по Блонной на Молоховскую, оттуда за ворота в шанцы. К Энгельгардту пустили его двоих детей, он благословил их. Тут же стоял с виноватым видом Федор Прокофьич Рагулин, приневоленный в члены Верховного правления. Энгельгардт вынул из-за пазухи свою духовную и отдал ему, а отцу Никифору сунул в руки записку, шепнув на ухо, что по ней он отыщет в Дягилеве скрытые вещи – пусть сохранит их, взяв себе.
Крепостная стена была вся выщерблена от выстрелов; «ласточкины хвосты» кое-где обвалились от взрывов. Энгельгардт встал под стеной; против него выстроилась расстрельная команда из восемнадцати человек, набранных по разным полкам. Офицер начал зачитывать приговор, но полковник закричал ему:
– Assez de vos mensonges! Arrêtez! Chargez et tirez pour que je ne voie plus la dévastation de mon pays et les malheurs de mes compatriotes![33]
К нему подошел спекулатор, чтобы завязать ему глаза.
– Прочь! – оттолкнул его Энгельгардт. – Никто своей смерти не видел, а я буду видеть! Господи, помяни мя, егда приидеши во царствии Твоем! В руки Твои предаю дух мой! Стреляй!
Он расстегнул свой мундир и распахнул его. «Огонь!» – скомандовал офицер. Две пули впились в грудь с кровавым всплеском, по животу расползлось алое пятно. Энгельгардт упал на правое колено, потом повалился навзничь, глядя в небо; он еще дышал. Один из солдат подошел к нему и выстрелил в голову в упор.
– Со духами праведных скончавшихся душу раба Твоего Павла, Спаситель, упокой, сохраняя ее в блаженной жизни… – начал отец Никифор чин отпевания.
Двое человек, приведенных Рагулиным, копали могилу.
– В месте упокоения Твоем, Господи, где все святые Твои обретают покой, упокой и душу раба Твоего Павла, ибо Ты один – человеколюбец…
Солдаты расстрельного взвода раздевали труп донага.
– Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей, молимся Тебе, услышь и помилуй…
Яму выкопали едва ли на три четверти от положенной глубины, но солдаты, поделившие окровавленную одежду между собой, уже бросили в нее тело ничком.
– Боже духов и всякой плоти, смерть поправший и дьявола упразднивший, и жизнь миру Твоему даровавший! Упокой душу усопшего раба Твоего Павла в месте светлом, в месте блаженном, в месте отрадном, откуда отошли мука, скорбь и стенание. – Лопаты с шорохом вонзались в рыхлую землю, комки глины падали на худую голую спину с двумя красными бугорками. – Всякое согрешение, сделанное им словом или делом, или помышлением, прости, ибо нет человека, который жил бы и не согрешил, ибо только Ты один без греха, правда Твоя – правда навек и слово Твое – истина.
Нужно было возвращаться домой – вверх, в гору. Отец Никифор смотрел на предлежащий ему путь, не веря, что осилит его. Рагулин скрылся в воротах, уводя с собой сирот. Вздохнув, Мурзакевич сделал первый шаг.
Костенецкий шел рядом с ним до Блонье. Прощаясь, приложился к руке.
– Зачем вы служите ему? – вырвалось у священника.
Не нужно было пояснять, кому – он понял.
– Я поляк, – ответил Костенецкий. – Я служу не ему.
Они еще немного помолчали; в воздухе висело нечто недосказанное, без чего нельзя разойтись.
