Русские вновь взбирались на холм, на правом их фланге шли барабанщики, изо всех сил стуча палочками по натянутой коже. «Ура!» Неприятели перемешались, так что уже нельзя было понять, где кто; измученные длинным тяжелым днем, французы оскальзывались на снегу, падали навзничь, умоляя о пощаде, их кололи штыками и добивали прикладами. Лейтенант отбил саблей нацеленное на него ружье, отразил штыковой удар и бросился бежать. «Rodolphe, Rodolphe, rendez-vous ou vous serez mort!»[36] – услышал он голос товарища за своей спиной. Остановившись, он выронил саблю, поднял руки и медленно повернулся.
Из двенадцати сотен солдат в живых осталось триста семьдесят; рядом с Абержу стояли семнадцать офицеров и лекарь. Их окружили русские офицеры, прекрасно владевшие французским. Какая честь для них! Они – пленники русской гвардии! Вдалеке еще слышались редкие выстрелы и глухие удары прикладами: это добивали раненых. Лейтенант по имени Родольф потребовал прекратить резню; ему хладнокровно отвечали, что это егеря стреляют зайцев.
От мороза сводило скулы; замерзшие ступни одеревенели; солнце скрылось за лесом; ветки берез казались нарисованными тушью на гаснущем небе. Пленных считали и пересчитывали, заставляя называть имя и звание. Послали в соседнее имение за столом, бумагой и чернилами, чтобы составить полный список. Наконец, заледеневших французов погнали по дороге. Полковник Абержу ковылял впереди, смаргивая слезы; на его лошади ехал русский офицер, громко расхваливая ее стати.
Ночевали в том самом имении, из которого привозили стол и бумагу. Пленных поместили в громадном зале, где, должно быть, раньше устраивали балы; им дали хлеба с квасом. Русские тоже сидели среди них – веселые, оживленные. Оказалось, что в этом имении французы заготовили провизию для своей армии: муку, сухари, вино, полсотни голов скота – вот так находка! Русский офицер просил доктора-француза осмотреть раненых; тот ответил, что с радостью это сделает, если ему вернут его сумку с инструментами. Сумку нигде не могли отыскать: все инструменты были серебряными.
Неожиданно веселый говор смолкнул: в зале появился призрак. Вид совершенно обнаженного человека, покрытого кровью с головы до ног, заставил вздрогнуть даже бывалых ветеранов. «Regardez comment vos soldats traitent des officiers français! – выкрикивал он хриплым, каркающим голосом. – Des brutes! Ils m'ont désabillé et laissé tout nu, dans la neige!»[37] Человек закашлялся. У него было рассечено одно ухо, разбита голова, левая рука и бедро покрыты ранами, а из сквозного отверстия в груди пузырилась розовая пена; ему накинули на плечи широкий плащ. Французы смотрели с ужасом, не узнавая. «Mes amis, je suis Boniface…»[38] – на этих словах он рухнул ничком.
Явился русский генерал – красивый, стройный, учтивый, с хорошими манерами. Он выразил свое огорчение тем, что французы так долго не соглашались капитулировать, – к чему было проливать столько крови? «Вы сделали бы гораздо лучше, если бы поступили, как генерал Ожеро, который сдался вчера после нескольких минут сопротивления, видя невозможность выстоять против нас долгое время», – сообщил он. Генерал Ожеро? Брат маршала? И что теперь с ними будет? Генерал Бороздин объяснил, что их отвезут в Сибирь, где еще холоднее, чем здесь, мороз лишит их сил, парализует волю, к тому же «народ рабов» (он так и сказал!) настроен против них.
После его ухода подали ужин – несколько больших кусков мяса, которые русские офицеры разделили со своими пленниками. Наутро хозяин имения угостил всех щами и медом. Для пленных офицеров приготовили розвальни, чтобы доставить их в главную квартиру под конвоем казаков. Лейтенант Бонифас тоже хотел ехать, не желая оставаться в руках русских один; доктор пытался ему втолковать, что у него нет ни бинтов, ни корпии, ни инструментов, на улице мороз, а лейтенант легко одет и без сапог, – никакие увещевания на него не действовали. Его вынесли на руках, положили в сани – и тут заметили, что он без сознания, а из открывшихся ран сочится кровь. Бесчувственное тело унесли обратно в дом, поручив заботам русских – и простившись с ним, как с погибшим… Пленным солдатам предстояло идти пешком в сильный мороз; офицеры мысленно простились и с ними.
В розвальнях сидели по двое, прижавшись друг к другу, но это не спасало от холода, от которого стыли даже внутренности. По дороге встретилась деревня; сопровождавший пленных поручик объявил привал. Ноги болели страшно. Сняв сапоги, доставлявшие только мучения, французы обложили распухшие ступни соломой и обвязали тряпками: так было легче. В четвертом часу пополудни наконец прибыли на главную квартиру, находившуюся в Журово, но как раз в этот момент в село входила большая колонна русской кавалерии, и замерзшим до костей пленным пришлось ждать ее прохождения.
– Капут, французы! – кричали конники в башлыках и теплых рукавицах людям с белыми пятнами на щеках и посиневшими руками. – Наполеон свинья! Собаки! Париж, Париж! Капут вам!
