Подъем в гору давался отцу Никифору нелегко: дыхание с хрипом вырывалось из груди, спина взмокла, сердце стучало, отдаваясь болью в ушах. У Свято-Успенского собора он остановился отдышаться. Заняли собор под хлебный магазин, как распорядился военный губернатор Жомини, или всё-таки нет? Вчера утром они с отцом Поликарпом и отцом Яковом битых два часа простояли на холодном ветру у Днепровских ворот с ризами и крестом, дожидаясь Наполеона вместе с городским начальством, чтобы просить его не трогать храм, продрогли до костей и разошлись, так и не дождавшись. От приступа кашля на лбу у отца Никифора выступила испарина. Должно быть, простыл он вчера… Липового отвару надо будет… В собор не пускают – не к добру… Говорят, что французы тайно хватают народ и посылают делать подкопы под некоторые башни – и это худо…
Перекрестившись на шатер надвратной церкви, Мурзакевич прошел в Днепровские ворота мимо часовых.
Возле Троицкого моста стоял сам Жомини, окруженный чиновниками муниципалитета, тут же был военный комиссар Пюибюск. «Hic venit Napoleon»[40], – сказал губернатор отцу Никифору, чтобы тот посторонился. По мосту ехала карета, запряженная четверней, к которой спереди и сзади были привязаны ржаные снопы; впереди нее, во главе кучки генералов в сюртуках, шел человек в сером фризовом рединготе и синей бархатной шапке с собольей оторочкой. Остановившись против отца Никифора, он вперил в лицо священника острый взгляд прозрачно-серых глаз. «
Солдаты кутались в шубы, салопы или конские попоны, их головы были обернуты шерстяными платками, женскими юбками, а ноги – тряпками и овчинами. Черные, закоптелые лица, впалые щеки, красные глаза с безумным взглядом, отросшие бороды – приняв их за мародеров, караульные сначала хотели закрыть перед ними ворота, и лишь вмешательство высших офицеров позволило впустить в город гвардию. Армия осталась за городским валом, рядом с конюшнями.
Наполеон шел пешком до самой своей квартиры, к которой пришлось подниматься в гору, по обледеневшему склону. Лошадям было не под силу втащить наверх повозки, многие падали и больше не поднимались. Люди тоже падали и оставались лежать – никто не останавливался, чтобы помочь им.
Приказ императора привел Пюибюска в отчаяние: первым делом выдать гвардии пайки на две недели, а уж затем разделить остальной провиант между армейскими корпусами. Дом военного комиссара охраняли семь караульных, но к нему всё равно беспрестанно ломились голодные. Штаб-офицеры влезли в окна, умоляя не дать им погибнуть с голоду. У виконта дрогнуло сердце; он выдал им распоряжение на отпуск хлеба, и они ушли тем же путем, благодаря его за человеколюбие (за которое его, может быть, расстреляют). Но что за несправедливость, в самом деле! Если в точности исполнить приказ, 1-й и 4-й корпуса получат провиант только через двое суток, но людям же нужно что-то есть! И сражались они не менее храбро, чем прочие! А за кусок хлеба ныне убивают своих.
Ночью солдаты, оставленные за воротами, вывели из конюшен двести десять лошадей, убили и съели. В это время Пюибюск был у Наполеона, который вызвал его к себе в полночь и потребовал принести мешок зерна: он хочет нынче же испытать ручные мельницы, присланные из Парижа. Мельницы оказались хороши, но они делают муку, а где взять зерно?
Серж Волконский негодовал. Из-за каких мелочей порой срываются великие дела! Его обошли повышением, отказав в производстве в генерал-майоры наряду с Бенкендорфом, потому что он стал полковником всего полтора месяца назад. По этой причине князь поступил под командование Иловайского 4-го, хотя первым пришел к Духовщине со своим отрядом. К Смоленску продвигался Евгений де Богарне, преследуемый Платовым; Волконский упрашивал Иловайского встать поперек дороги, чтобы преградить ему путь и не пустить в город, но Иловайский встал сбоку и благополучно прошляпил французов! Когда прибыл Платов со своими полчищами, Серж напросился в его команду. Казачий атаман принял его как старого знакомого, усадил на облучок своих саней, и они с гиканьем понеслись к Смоленску. Но и Платов велел своим людям стать на биваки, не доезжая города, чтобы тревожить французов с тыла, вместо того чтобы перерезать дорогу на Дубровну, опередив их отступление! Расположившись на ночлег, Матвей Иванович приказал подать себе горчичной водки, выпил порядочную чарочку и задремал. Проснулся, велел подать другую, потом третью, и уж тогда свалился как сноп и проспал до утра. На рассвете Волконский уехал к своему отряду.
«
Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику штаба Великой армии.
