Около полуночи четырех узников вывели из Молоховской кордегардии и погнали в темноту. Едва они отошли от стены на сотню саженей, как башня взорвалась с превеликим грохотом. Конвойные припустили бегом, забыв про арестантов, которые попа́дали на землю, закрыв голову руками. Вскрикнул Тит Иванович Кусонский – ему угодило камнем по затылку. Взрывы слышались и в других местах, правее и левее: взлетели на воздух Пятницкие ворота, Лазаревские, Микулинская башня, Богословская, Безымянная, Стефанская… Где-то кричали надрывно; гудело пламя, уносясь в чернильную ночь. Яков Петрович Тимофевич шептал помертвевшими губами молитву: «
Ну, вроде затихло. Поднявшись, Яков Тимофевич и брат его Алексей подхватили под руки охавшего Кусонского и поволокли на свет пожаров; Николай Иванович Адамович тащился за ними следом. Кашляя от гари и пыли, пробрались кое-как через развалины башни, постучались в первый целый дом. Им долго не отпирали; пришлось кричать, моля о спасении. Дом оказался капитанши Лебедевой; Кусонского уложили на лавку, хозяйка сама обмыла его рану и перевязала голову чистым полотенцем. До утра еще несколько человек попросили приютить их, неприкаянных: поляки, уходя, рассыпали по домам порох и вставили свечки. Магистрат горел, а там архивы и все смоленские привилегии, дарованные городу королями и императорами, – городской голова Верзин вовремя не вывез, не спрятал, не уберег. Архиерейский дом подожгли случайно раненые, которые там обретались… Таким же образом сгорели дома Апраксина и генерала Пассека, со всеми бывшими там французами. Авраамиевский монастырь разорили, семинарскую библиотеку выбросили во двор… Отца Никифора Мурзакевича, попа Одигитриевской церкви, избили мучители до полусмерти – не давал им грабить имущество прихожан, в церкви сложенное. Всё равно забрали, хотя и не подчистую, а навел на грабеж полковник Костенецкий.
Как рассвело, по улицам помчались казацкие кони и затопали отряды егерей – наши в городе! Тимофевичи и Адамович пошли по своим домам, оставив капитаншу хлопотать о Кусонском, который к утру преставился.
Получив приглашение от мастера Шмита (то есть шарлатана Франца Леппиха) посмотреть на наполнение газом воздушного шара, которое начнется в субботу в девять часов утра и закончится к вечеру, «если погода будет не ветреная и не снежная», граф Аракчеев только пожал плечами. Неужели этот немец считает, что ему нечем заняться и он может потратить день на ерунду? Не нужно быть великим ученым, чтобы предсказать в ноябре пасмурную погоду и температуру ниже нуля, за кого этот Леппих его принимает? Разумеется, он никуда не поехал – и шар тоже не взлетел.
Через неделю Алексей Андреевич получил новое послание на немецком языке: ненастная бурная погода и чрезвычайный холод послужили во вред наполнению баллона, который совершенно затвердел и к тому же много претерпел от перевозки из Москвы в Нижний, а оттуда в Петербург. В шаре обнаружены три отверстия; через потерю времени пропадает много газа; мастер Шмит всё еще ждет приезда его сиятельства, чтобы продемонстрировать ему свое изобретение. Как только шар наполнится целиком и будет получено разрешение его императорского величества, Шмит прилетит в Санкт-Петербург и постарается опуститься на землю в саду у Таврического дворца.
Нет, это чёрт знает что такое! Если государь и после таких нелепых оправданий распорядится отпускать Леппиху средства и выполнять все его просьбы, то это будет… это будет… просто уму непостижимо!
