В большом кабинете было прохладно, несмотря на два камина по углам; бюсты Афины над высокими зеркалами казались заиндевевшими, кресла и диван, покрытые белыми чехлами, – припорошенными снегом. Часы на каминных полках регулярно вызванивали нежные мелодии, а разговор императора с Михалом Клеофасом Огинским всё продолжался. От шевеления теплого воздуха над длинными язычками свечей греческие колесницы с крылатыми вестниками победы будто двигались вдоль потолка; черные фигуры побежденных мрачно брели в противоположном направлении.
– Я нахожу ваши замечания весьма справедливыми, – мягко говорил Александр. – Я думаю, как и вы, что отныне мы достигнем успехов, которые заставят неприятеля покинуть наши границы.
Он склонился над картой, расстеленной на зеленом сукне большого стола.
– Наполеон наделал ошибок, и мы этим воспользуемся. Провидение и суровость климата, доблесть моих войск, патриотизм и энергические усилия народа приведут к нашему торжеству.
Огинский в витиеватых выражениях повторил эту мысль, чтобы постепенно подвести ее к «да, но». Об успехах русского оружия и неудачах неприятеля нельзя судить лишь по статьям в «Сыне Отечества» и разговорам в петербургских гостиных; если Наполеон ушел из Москвы, это еще не значит, что нам больше нечего бояться. В его распоряжении по-прежнему находятся огромные ресурсы его Империи, он не утратил своих лучших полководцев, его бесстрашные солдаты хорошо обучены и закалены множеством славных кампаний. Нельзя же всегда рассчитывать исключительно на Провидение. Патриотизм россиян не вызывает никакого сомнения, однако Наполеон обращает в свою пользу патриотические чувства поляков. Составленная же Огинским прокламация имеет целью отвратить поляков от императора французов, лишить его их поддержки…
– Вы лучше иных знаете о моих добрых намерениях в отношении поляков. – Взгляд голубых глаз императора казался совершенно искренним. – Они сильно пострадали в этой войне. Я хотел бы заставить их позабыть о несчастьях, которые преследовали их так долго и всегда огорчали меня. Я не забыл о проекте возрождения Польши.
Огинский снова взял в руки свою Прокламацию, намереваясь зачитать оттуда несколько самых ярких отрывков, но Александр удержал его от этого.
– Не рано ли публиковать ее сейчас? – спросил он, как бы с сомнением. – Если письмо к князю Кутузову, которое всё равно что прокламация, будет опубликовано по моему приказу, через печать, и выйдет в газетах с польским переводом, никто не усомнится в ее подлинности, и моя воля будет изъявлена. Не кажется ли вам, что время сделать этот шаг еще не настало и слишком большая поспешность заставит нас проскочить мимо цели? Если я объявлю себя королем польским в то время, когда Наполеон с войсками стоит под Калугой… – Государь указал рукой на булавки с синими головками, воткнутые в карту. – Это может показаться фанфаронством, которое мне не к лицу, поляки заподозрят, что я принужден к этому обстоятельствами, потому что боюсь их и хочу пощадить их из политических видов и корысти, это несообразно моим мыслям. С другой стороны, если окажется, что поляки верны мне и предпочли бы видеть своим королем меня, а не кого-либо иного, они могут скомпрометировать себя выражением своих чувств и стать несчастными жертвами преследований Наполеона во время его отступления через Польшу. Я вовсе не переменил своих намерений и не отказался от планов восстановления Польши, но я спрашиваю вас, не находите ли вы мои возражения справедливыми.
Он выпрямился, заложив руку за борт сюртука. Разумеется, Огинский находил его возражения справедливыми – разве могло быть иначе? Да, но…
– После всего, что произошло, сближения и примирения между мною и Наполеоном быть не может. – Александр вынул руку и сделал ею решительный, рубящий жест. – Война еще не скоро закончится. Либо он, либо я должен быть повержен. Когда я увижу, что он приперт к стене и не сможет сделать зла полякам, я восстановлю Польшу.
Сколько раз Огинский уже слышал эти слова! Верить ли? Не глупость ли это?
– Я это сделаю, потому что сие согласуется с моими убеждениями, чувствами и интересами империи, – твердо произнес император. – Я знаю, что столкнусь со множеством трудностей и препятствий для осуществления моего замысла, но если не сдохну, – он слегка улыбнулся, – осуществлю его.
«В Москву, на Лубянскую улицу, в дом е.с. графа Ростопчина, г-ну Булгакову.
