– Отправляйтесь немедленно! – Но тотчас передумал и остановил его в дверях: – Нет! Пусть идет Роге с Молодой гвардией! А ты оставайся: ты будешь мне нужен в Данциге, я не хочу, чтобы тебя убили здесь.
Данциг! До него сто восемьдесят лье, а холод, обычно сжимающий предметы, растягивает расстояние, увеличивая время на его преодоление. Что толку говорить сейчас о Данциге, когда неизвестно, дойдут ли они до Вильны? Вон огни неприятельских биваков: русские занимают два села, разделенные оврагом.
Роге построил свою дивизию в три колонны и сам встал в центре. Французы шли без шума – без барабанов, криков и выстрелов. Только приблизившись к деревне, они дали залп, разбудивший мирно спавших солдат.
Русские заметались, бросились врассыпную, а из мглистого тумана вырастали один за другим сомкнутые ряды французских гвардейцев с нацеленными вперед штыками. Загорелся сарай, еще усилив суматоху. Когда Адам Ожаровский, командовавший русским отрядом, сумел собрать свои разбежавшиеся войска и привести их в порядок, людей оказалось вполовину меньше.
Старая гвардия надвигалась сомкнутыми сине-белыми рядами, красные эполеты и султаны на медвежьих шапках пламенели на фоне белой пустыни. Толпу казаков отогнали ружейным залпом, вновь взвели курки, не прибавляя шагу. Наскоки партизан на эти стройные каре напоминали попытки утлых лодчонок взять на абордаж мощный военный фрегат. Трещали барабаны, флейты высвистывали: «Где лучше нам всего, как не в семье родимой?» Два с половиной года назад гвардейский оркестр играл эту мелодию в квадратном салоне Лувра, на свадьбе Наполеона и Марии-Луизы… Гвардейцам передали приказ императора: пойте «Походную песню».
Милорадович не решился атаковать Гвардию, ограничившись артобстрелом. Вчера ему достались одиннадцать орудий и две тысячи пленных, среди которых был один генерал, – ну и славно. Пусть себе… Далеко не уйдут.
Масса людей впереди была не дивизией, а просто толпой, устроившей бестолковую толчею. Некоторые садились на землю, обхватив себя руками, другие переступали с ноги на ногу, хлопая себя ладонями по плечам, чтобы согреться; у многих не было пригодного для боя оружия, и со всех сторон к толпе ковыляли отставшие. Спускался вечер; ночь на снегу, без костров, без горячей пищи – верная смерть, она уже неслышно парила над этим скопищем, раскинув свои бесшумные крылья и постепенно сужая круги.
Со стороны леса раздался сигнал трубы: парламентер. Подскакав вместе с трубачом, русский офицер остановился в нерешительности, не зная, к кому обратиться.
– Наполеон и его гвардия разбиты! – объявил он громко по-французски. – Вы окружены, нас двадцать тысяч, генерал Милорадович предлагает вам сдаться!
Из толпы вышел генерал Гийон, потерявший всех своих солдат.
– Возвращайтесь туда, откуда вы прибыли, и скажите тому, кто вас послал, что у нас есть восемьдесят тысяч! Мы не сдадимся!
Больше всех удивились французы, услышав эту заносчивую фразу; офицер пожал плечами и ускакал.
Через несколько минут холмы слева от дороги окутались клубами порохового дыма, на толпу посыпались гранаты и картечь.
– Офицеры, ко мне! – крикнул генерал Гильемино.
Из толпы вышли несколько генералов, полковников и прочих офицеров; сбившихся в кучу людей поделили на взводы и стали строить в боевой порядок; каждым взводом командовал генерал. Только гвардейские моряки потребовали в начальники одного из своих офицеров: до сих пор их полковником был сам император.
До Красного оставалось около двух лье, но дойти туда под огнем и угрозой атаки с флангов было невозможно, необходимо занять позицию и обороняться. Позади, со стороны Смоленска, тоже доносились отзвуки стрельбы: вице-король с остатками Итальянской армии противостоял натиску генерала Раевского. Гильемино решил пробиваться к нему.
Пехотный полк Евгения Вюртембергского нежданно был атакован с тыла, но конница Меллера-Закомельского опрокинула французов. Однако, врубившись в пехотную колонну, Московский драгунский полк так и не смог пробиться к ее хвосту: лошади были настолько изнурены, что не могли идти вперед. Впрочем, и у французов уже не оставалось сил ни защищаться, ни убегать, они бросали оружие и сдавались в плен. Наступившая темнота оборвала бой, и все испытали облегчение.
…Строжайше соблюдая тишину, Богарне вел своих людей полем, обходя русские биваки. В небе некстати расступились тучи, лунный свет разлился над заснеженной землей, предательски указав на измученных людей, боявшихся кашлянуть или слишком громко дышать.
– Стой! Кто идет?
Передние замерли в ужасе, не зная, что им делать.
– Мы из Уваровского полка! – раздался голос поляка Клицкого. – Свои!
Колонна прошла дальше, то и дело останавливаясь и оборачиваясь назад, когда казачьи пикеты подъезжали слишком близко, однако те ни разу не попытались стрелять. После двух часов ужасного напряжения вышли наконец на большую дорогу и к утру были в Красном.
