Пришельцы и анорексия полностью

Ребенком Вейль нашла выражение своего стремления к благу в сказках. Позже, как и все французские подростки из среднего класса, она прочла в школе греческих философов. Она любила Платона и Пифагора за их чувство порядка. Пропорции пифагорейского «золотого сечения» подразумевали поиск равновесия… баланса, человеческой меры, которые, как и мораль в сказках, ведут к благу — единственной достойной цели всякого пути. Как профессиональный философ, Вейль никогда не отказывалась от греков. Точнее будет сказать, что она искала иные выражения подобного стремления к благу в других культурах. Греческая мысль стала ее золотым сечением для толкования любых вопросов ее времени. Вейль справилась с шоком от бессмысленного насилия испанской Гражданской войны благодаря чтению «Илиады». Похожим образом в «Укоренении» Вейль познает распад культуры потребления через идеальную модель города-государства. В Марселе Вейль пишет, что греческая наука превосходит современные практики, поскольку «идея равновесия направляет всякое исследование к благу». Равновесие, как Бог, существует одновременно и внутри тебя, и снаружи…

Как и мужчины-модернисты, ее современники, Вейль жаждет трансцендентного состояния рас-сотворения. Любопытно то, как она к нему приходит. Арто обнаружил «жестокость» в ритуалах индейцев Тараумара и балийских танцах. Жорж Батай и другие члены Коллежа социологии изучали первобытные общества и мечтали об ужасающем человеческом жертвоприношении. Интеллектуалы времен Вейль, на которых огромное влияние оказал Ницше, относились к платонизму как к чему-то, о чем они читали в школе сто лет назад; чему-то настолько неактуальному, что там даже нечего было оспаривать. Странным образом, Вейль переосмыслила греческую философию как борьбу за трансцендентную этику, за ценность: нравственная логическая система, стремящаяся к «благу» столь широкому и абсолютному, что она способна уничто- жить простые индивидуалистические заботы.

В сердитом (неопубликованном) письме в журнал «Ле кайе дю сюд», Вейль сетует на то, что современное ей письмо психологическое по своей сути. И эта психология, утверждает она, состоит из описания душевных состояний без какой-либо оценки их ценности, «словно добро и зло находятся вне их, словно предпринятое ради блага усилие в любой момент может исчезнуть из мыслей человека».

Вейль обращается с этикой так же, как Батай обращается с жертвоприношениями — с присущим Арто пониманием жестокости: как «жажды жизни, космической непреложности и неумолимой необходимости…»[35]

«В центре философии стоит идея о ценности, — написала Вейль в 1941 году. — Всякое рассуждение, затрагивающее идею ценности… относится к философии; любое усилие мысли, которое касается чего-либо помимо ценности, философии чуждо».

Древняя Греция, где отдельные области знаний были связаны поиском равновесия, была для нее идеальным образцом утопии. Подобная вера в равновесие предполагает, что у вещей есть ценность. Следовательно, греческая культура обладает этической основой.

В более поздних работах Вейль хотела доказать, что катаризм — ответвление гностицизма третьего века — пытался вытеснить из христианства остатки иудаизма и вернуться к эллинистическим основам западной мысли. Победа римлян над греками обозначила падение западной культуры и ее отказ от коллективного идеализма. Это падение сопровождалось развитием алгебры. Геометрия требовала «душевной чистоты». Она была начертанием божественной вселенной. Руку геометра вела Божья воля, обнажая пространственные сходства и законы. В свою очередь алгебра появилась на заре означения. Это была абстракция, в которой физические объекты были замещены знаками.

Платоническая мысль была абсолютной: интеллектуальные дебаты, в которых преуспела Вейль, здесь были не к месту. «Простое интеллектуальное любопытство не способно связать нас с мыслью Пифагора и Платона, потому как в отношении мысли такого рода знания и приверженность — это единый акт мышления» (Письмо к Деода Роше, 1941). В жестокости этого разделения Вейль винила Ветхий Завет. Ветхий Завет был текстом, который она — еврейка — презирала.

Греки были грустными. Как и Вейль, они «ни на что не закрывали глаз». Однако у их грусти был объект. Нечто порожденное отделением опыта от «естественного блаженства души». Читая историю как сказку, Вейль жаждала вернуться к словарю, включающему такие слова, как добродетель, благородство, честь, честность и щедрость. Она оплакивала исчезновение какого-либо понимания «ценности». «Своей высшей ценностью сюрреалисты избрали полное отсутствие ценности», — назидательно писала она.

Она работала сверх меры. Годами она моталась между захолустными городами, где решила преподавать, с одного профсоюзного совещания на другое, писала статьи и меморандумы, отказывалась жить в большем комфорте, чем самый бедный рабочий, страдала от приступов ослепляющей головной боли, во время которых продолжала вести дневники и заниматься исследованиями.