Пришельцы и анорексия полностью

Во время то ли первого, то ли второго нашего разговора Гэвин рассказал мне, как когда-то верил в политику. Мы верили, — сказал он, — что можем изменить мир. Он усмехнулся. Зато теперь мы знаем, что это не так. Во время сегодняшнего телефонного разговора мы поругались. Три недели назад он оставил меня, дрожащую, завернутую в одеяло, в подвале жилого комплекса «Уитли террас», чем сразил меня наповал, а потом он перестал звонить, и несмотря на то, что до этого мы говорили с ним десятки раз, я не знала, услышу ли я его снова. Возможно, всё это — т. е. секс между нами — достигло какой-то точки, к которой он стремился, и, раз так, он вполне мог оборвать общение. Выходит, мне так легко найти замену? Или в случае анонимного секса по телефону элементарными правилами учтивости можно пренебречь?

Подожди-ка, — сказал он. — Наше общение не анонимно. Я услышала, как он улыбнулся. Но меня трясло. Давай договоримся, сказала я. — Если ты хочешь, чтобы мы продолжали, то ты не можешь вот так внезапно пропадать. Мы можем прекратить всё это, когда пожелаешь, но сначала ты должен мне об этом сообщить. Чего я не знала, так это того, что сначала несколько дней не работал центральный сервер Найроби, а потом они уезжали на неделю снимать в джунглях, но да, он меня понимает. Я не могу обещать, что буду выходить с тобой на связь так часто, как этого хочешь или ожидаешь ты, но обещаю не пропадать —

После этого он попросил меня рассказать ему новую историю. Это была сказка о том, как человек, к которому я не испытывала ни влечения, ни хоть какого-то интереса, связал меня, засунул мне в рот кляп и отхлестал, а происходило всё в Ирвине, штат Калифорния. БДСМ-мораль сей истории была такова: важна не химия и не личные качества, а то, что ты делаешь. Этакий квантовый скачок за пределы модернистского этоса трансгрессии, в котором отвращение рождает эротическое желание. Отвращение предполагает дуальность, требует содержания. Однако с тех пор, как в пейзаже не осталось смыслов, желание можно сконструировать где угодно. Технологии БДСМ преобразуют нейтральность в содержание.

Но Гэвина гораздо сильнее заинтересовало упоминание о маргарите в собачьей миске. Поэтому я добавила еще кое-что об анальных пробках и зажимах для сосков. Я выдавала ему отрывки диалогов — Ничего себе, какая у тебя классная волосатая пизда, — а в перерывах между оргазмами разворачивала повествование в его сторону и задавала вопросы. Он сказал, что я ему небезразлична и что я очень мягко, очень ласково управляю нашими разговорами, как раз это он и считает продюсерской работой, и потом он меня поблагодарил. Так мы и помирились.

Когда Симоне Вейль было двадцать четыре, она опубликовала полемическую статью в журнале «Пролетарская революция», которой бросила вызов общепринятому представлению левых о фашизме. Тогда — в начале тридцатых — фашизм не считали серьезной угрозой. В нем видели «последний козырь капитализма». Но Вейль побывала в Германии и своими глазами увидела становление технократического государства, не сильно отличавшегося от сталинского. Бюрократические аппараты Германии и России не были аберрацией в пролетарском движении. Они были его авангардом. И всё же статью с заголовком «Перспективы» нельзя считать отречением от левых взглядов. Скорее, Вейль призывала своих читателей признать безнадежность их общего дела и продолжать двигаться вперед.

Те две недели, пока я ждала звонка от Гэвина Брайса, я изучала его любимого писателя — Джозефа Конрада. Ему, как и Вейль, присущ нарциссический героизм. Хотя, наверное, из-за того, что Конрад — мужчина, его любовь к себе реализуется через поиск собственной идентичности. Он хочет полюбить тот образ себя, который видит мир. Так и Вейль обнаружит позже, что быстрее всего восхищения можно добиться, стерев себя. В «Тайном сообщнике» Конрад пишет: «…я не был уверен, удастся ли мне осуществить тот идеал своего „я“, какой каждый втайне перед собой рисует»[30]. В «Сердце тьмы»: «Я не люблю работу — никто ее не любит, — но мне нравится, что она дает нам возможность найти себя, наше подлинное „я“»[31].