Спустя два часа она снова одна в своей крошечной спальне-каюте. Ворочаясь в постели, она не позволяет себе заснуть, потому что боится снов, которые помнит лишь урывками. За дверями спальни — в мастерской — металлические звери и насекомые вокруг ее рабочего стола, кажется, начинают оживать. Их постукивание и жужжание входят в ее сны, пока она постепенно отключается. Чудом.
На следующее утро в 10:30 у нее назначена встреча в Новом музее. Как типичная художница, она вся в черном: черная юбка, черные колготки, черный свитер, неяркий макияж. Этим утром она чуть быстрее управляется с кофе. Вспоминая, что ей надо поесть, она размазывает клубничный джем по маце. Откусывает, откладывает в сторону, берет черную папку с работами. С бежевым замшевым пальто из секонда ничего не поделать. Грэвити достигла того уровня профессионального развития, когда люди иногда соглашаются с ней встретиться. Это не значит, что они ей симпатизируют или готовы помочь. И всё равно в ней теплится средней силы надежда. Не Уильям ли Берроуз писал: «Когда всё испробовано, последняя надежда — это чудо»?
Грэвити вбегает в Новый музей через главный вход.
Старшая кураторка — заклятая подруга Алана Джордана — монстр в золотых украшениях, дизайнерских солнечных очках и обтягивающем красном костюме. Похоже, что она внимательно изучает слайды Грэвити. «Я вижу, в своих работах ты капитализируешь коммодификацию трюизмов».
Это комплимент? Это она про банки колы? Грэвити просто говорит: «Спасибо».
— Однако, выбор металла кажется мне весьма спорным. Это полная противоположность понятию неоформленного женского.
Грэвити думает, каким образом банка из-под газировки может быть чем-то, кроме алюминия.
— Ведь ты всё-таки женщина.
— Да?
— И несмотря на это, ты решила не обращаться к явной феминистской критике, как это делает большинство твоих современниц.
Грэвити не уверена, что улавливает связь. Какое отношение к феминизму имеют насекомые? «Ах, да, — говорит она, — как фотографии Барбары Крюгер?»
— Именно. Знаешь, мне кажется, что серьезная проблема твоих работ — выбор скульптурной формы.
Но Грэвити никогда не называла себя фотографом.
— Всё такое… иллюстративное. Ты ведь знаешь, что на этой выставке мы делаем акцент на критичности.
Грэвити ничего не отвечает.
— Я вижу здесь движение в сторону чего-то вроде… экспрессивности, — говорит Кураторка с пренебрежением, — если судить по твоей работе с металлом. Но разве тебе не кажется, что в этой парадигме заложена ошибочность? Ты позиционируешь себя вне дихотомии природы/культуры, вместо того чтобы попытаться ее разрушить.
В этот момент Грэвити понимает, что встреча проходит не слишком удачно.
— Милочка, пойми, Ист-Виллидж умер. Да ты и не живописью занимаешься. Вот не понимаю, зачем ты покрываешь металл краской. Светлые цвета не вызывают отвращения.
— Что?
— Проблема в том, что твое творчество не отвратительно и не возвышенно.
— Возвышенно?
— Ну да… возвышенно. Красота, выходящая за рамки красоты. Призрачная, нереализуемая. Ну, знаешь, что-нибудь немецкое, старый добрый лунный свет девятнадцатого века, Бюхнер, Бохнер, помесь Гойи и «Холлмарка».
— Но разве это не противоположно отвращению?
— Возвышенное всегда было на стороне дерьма. Пойми же, Грэвити, твои работы просто недостаточно дерьмовые. Это иллюстрация периферийных состояний дерьма.
— Но мои работы сделаны из мусора —
Кураторка начинает перебирать невскрытые письма.
— Да, но тебе не кажется, что следует отделять обыкновенные отходы капитализма от более чувственных форм дерьма? Направленных скорее на проявление трансцендентного возвышенного?
Звонит ее телефонный аппарат с четырьмя линиями.
— В какие даты проходит выставка? — спрашивает Грэвити, словно этого разговора не было.
— Марта, подожди минутку, — бросает Кураторка в телефонную трубку. — Слушай, мне очень жаль, Грэвити, но я правда не думаю, что мы сможем взять тебя на эту выставку.
И затем она решает дать совет. «На твоем месте я бы присмотрелась к кухне». Это она о том месте под названием «Китчен», где выступает Алан Джордан? «Кухня. Думаю, если ты внимательно присмотришься к кухне, ты обнаружишь бездонный, еще не исследованный тобою источник нового материала». После этого она перестанет обращать на Грэвити внимание и снимает солнечные очки, под глазом у нее синяк. Она похожа на всех кураторов и кураторок, которых знает Грэвити.
Еще нет и одиннадцати, как Грэвити снова на улице, она идет по Бродвею, в руках — папка с работами. Она не может позволить этой встрече расстроить ее слишком сильно, но это всё же происходит. Она думает зайти к другу, который работает в «Эйр» на Малберри.
Когда Грэвити поворачивает за угол на Принс, узкий каньон Малберри-стрит начинает темнеть. В составленном из кусочков пазла небе между зданиями вьется вихрями белый пар. Она останавливается и видит ослепительно белоснежный диск — он направляется к ней из-за неба.
Может, этот белоснежный диск — космический корабль Сананды?
В то пятничное утро, стоя на Малберри-стрит, Грэвити уверена, что она готова покинуть этот мир.