— Замечательно горит! — пропела ему жена, а меня мстительно ударила под дых локтем. — Мы провели индивидуальное отопление, печи убрали, а из этой печки получился камин. Все говорили, что тяги не будет, потому что дымоход имеет два колена, а каминный дым должен выходить по прямотоку. Но он горит, да еще как! Ну, вы располагайтесь, а я на кухню.
— Вот уж нет! — решительно возразил Ващенков. — Говорите, где у вас сало, лук, помидоры. Я буду нарезать, вы — жарить, а Евгений Николаевич накроет стол. Идет?
— Чего это ты раскомандовался? Один мой знакомый говорил: я вас не выгоняю, но покорнейше прошу выйти вон. Смотри, и я могу попросить…
Мы рассмеялись и с шутками-прибаутками отправились на кухню и принялись за дело.
— Как у вас, ребята, хорошо! — сказал Ващенков, когда мы усаживались за стол, и взялся за литровую бутыль с самогоном. — Если не возражаете, буду наливать я, все говорят — у меня рука легкая. Так вот, в доме все вверх тормашками, а дышится легко. Как это называется? Светлая и легкая аура. За вас, ребята! За хозяйку дома!
Мы выпили. А потом пили дотемна и вели какие-то бесконечные нудные разговоры — сначала о разном, а там все об одном и том же. Так обычно говорят в подвыпившей компании, где верховодит один, самый стойкий и двужильный, тогда как остальные согласно кивают, вставляют слово или два, а на деле давно уже готовы идти спать. Меня сморило первым — я всегда был слаб по части спиртного, а в тот день вдвое перебрал отведенную моему организму норму. Ващенков набрался не меньше моего: зрачки у него расплылись и стали нечеткими, движения обрели замедленность и плавность, речь не всегда оставалась связной и согласовывалась с направлением мысли. Но, в отличие от меня, он оказался закален в непрестанных битвах с алкоголем, а кроме того, если оперировать спортивными терминами, был марафонцем в запоях. Я же, скромный стайер, давно закончил дистанцию и едва удерживал равновесие за столом, украдкой посматривая то на часы, то на двери спальни.
Давно уже было переговорено о прелестях грибной охоты, о секретах и тонкостях засаливания груздей в дубовом бочонке, о зимней рыбалке, особенностях воздействия на организм различных минеральных вод, о преимуществах летнего отдыха в Карпатах перед избалованным Крымом, о недостатках нашей правовой системы в целом и несовершенстве устаревшего уголовного законодательства…
Давно уже закончилась закуска — и сало, и расхваленная мной яичница, — на столе оставался только хлеб да несколько хрупких головок молодого лука с ощипанными привядшими перьями…
И давно уже я с тоской высматривал в просвете между оконными шторами огромное заплесневелое пятно луны, заглядывающей к нам на огонек…
— А вот скажу я вам, — продолжал тем временем Ващенков, не отпуская горлышко злополучной бутыли с самогоном. — Замечательный самогон! Поклонись тетке в ноги… Да, так о чем это я?
— Нет, я больше не пью! Сказал — нет, и точка!
— Женя, давай выпьем за наших матерей. У тебя мама еще жива? И у меня жива, но совсем одна. Я ее так люблю, старушку! Единственный родной человек на свете… А вы выпьете за свекровь?
— За свекровь пить не буду! — жестко и непреклонно сказала жена и тыльной стороной ладони оттолкнула склонившееся к ее стопке горлышко бутыли.
— Да? А вот у меня теща — прекрасный человек! — не моргнув глазом, сказал Ващенков. — И тесть прекрасный. А вот в кого жена уродилась…
— Все, я пошел спать! — наливаясь внезапной злобой и справедливо опасаясь ввязаться в скандал с женой, недолюбливавшей мою мать, поднялся и пошел к двери спальни я. — Счастливо оставаться!
Краем глаза я видел, что Ващенков недоуменно посмотрел мне вслед, запрокинул надо ртом стопку, одним махом проглотил самогон, а после ухватил с тарелки и принялся жевать вялое бледно-зеленое перышко лука.
«Неужели теперь же не встанет и не уйдет? — думал я, на всякий случай неплотно прикрывая за собой дверь. — Должен уйти! Ведь он умный человек и не может не понимать… Непременно уйдет!»
Не раздеваясь, я грузно сел на кровать, потом лег поперек кровати и стал прислушиваться к доносившимся до меня звукам, ожидая движения отодвигаемых стульев, голосов прощания, удаляющихся шагов. Но за дверью по-прежнему раздавался монотонный, надоедливый бубнеж Ващенкова, и только изредка ему вторил голос жены, как мне показалось, затухающий, утомленный.
«Вообще-то, мужики так не поступают, — с запоздалым раскаянием подумал я. — Тем более у себя дома. Черт ее дернул демонстрировать свое отношение к моей матери! Молчала бы в тряпочку, зачем ему что-нибудь о нас знать. А я если бы не ушел, то однозначно вспылил бы и наговорил гадостей. Но уже поздно возвращаться, да и глупо — еще глупее, чем подняться из-за стола при госте и идти спать».
Так прошло, может быть, полчаса или того более. Сон одолевал меня, но неотступная мысль о том, что происходит за дверью, да и сама нелепость происходящего возмущали во мне подозрение и злобу и не позволяли сомкнуть глаз.
