Я захлопнул дверь, направился в свой кабинет, заперся изнутри на ключ и только тогда позволил себе в сердцах стукнуть по столу кулаком. Ах ты чистоплюй в белых перчатках! Незапятнанный херувим! Говорила мне в свое время жена: с кем ты водишься, зачем тебе этот бывший комсомольский вожак Ващенков, обаятельный, любезный, душа компании, но — человек с тройным дном? Но куда мне — послушать и присмотреться! Я всегда бежал с распростертыми объятиями впереди паровоза: чем и кому помочь, за кого похлопотать, кто нуждается в моей помощи? Да еще уважал себя за это: как же, от рождения благорасположен ко всему роду человеческому, до глупости доверчив, предан друзьям-товарищам, к тому же очаровываюсь скользкими личностями, которым что-то от меня нужно! Так прошла большая часть моей жизни, пока я не обжегся настолько, что наконец прозрел и отрекся от себя самого, прежнего.
— Чертов преторианец! — выругался я сквозь зубы, поминая Ващенкова.
Во рту было сухо и горько — печень не справлялась с копченостями и коньяком, неосмотрительно потребленными у Испанца. Для поддержания капризного органа я, по давнему наущению жены, изредка принимал перед едой измельченные семена расторопши: зачерпывал чайной ложкой горькую порошкообразную гадость из аптечной упаковки, отправлял в рот и запивал стаканом воды. И хотя до обеда оставалось часа полтора, я решил не тянуть со спасительным, хотя и малоприятным шротом.
— Вот тебе! Вот тебе! — морщась и через силу глотая, мычал я печени и вкупе с ней незабвенному Ващенкову.
Бывший приятель не шел у меня из головы. Молодым да ранним он был назначен на должность заместителя прокурора города и сразу мне понравился: толковый юрист, да еще человек открытый, справедливый, располагающий к себе, не дурак выпить и поволочиться за женским полом — с какой стороны ни посмотришь, сплошь достоинства и ни одного серьезного недостатка. Старые рукомойники, которые издавна обосновались в кабинетах прокуратуры, и в подметки Льву Георгиевичу не годились: недалекий и малограмотный прокурор Семен Семенович Чебрак, ничем не лучше Чебрака — старший помощник прокурора Гаевой, следователь Исаак Нейман, человек прохиндейского склада ума…
До сих пор помню, как в мой кабинет вошел молодой человек приятной наружности с умными внимательными глазами, улыбнулся, подал руку и представился:
— Лев Ващенков. Назначен вместо убывшего на пенсию Дмитриева, так что будем работать вместе. Хожу вот по кабинетам, знакомлюсь. Кстати, вечером милости прошу в кафе «Полесское». Будет весь коллектив: отметим назначение, заодно и познакомимся поближе.
«Вот тебе и раз! — удивился тогда я. — Не в начальственный кабинет зазвали представлять новое величество, а пришел сам. Да еще в кафе пригласил. Мир, что ли, перевернулся?»
Оказалось, не один я удивился. За короткое время Ващенков очаровал практически весь коллектив: прост, умен, обаятелен. Секретарши были от него без ума, поили чаем с сушками и заглядывали в глаза. Милицейские чины, что повыше, и судьи считали за честь с ним выпить. Недалекий Чебрак побаивался его суждений и вместе с тем сваливал на него свои обязанности.
— А ведь он занял место, которое должно было стать твоим — по возрасту и стажу работы, — в сердцах сказала как-то жена в ответ на мои неумеренные хвалы новому заму. — Все в городе так считали. Четырнадцать лет ты протрубил на должности помощника прокурора, дослужился — смешно сказать! — до капитана, или как у вас там? Вот-вот, до юриста первого класса. А он? Два или три года расследовал дела в каком-то затрапезном районе, старший лейтенант, и вдруг переведен на должность заместителя прокурора города, второго по значимости в области. За красивые глаза или кто-то подтолкнул, а тебя отодвинули? Может быть, в вашей системе внедрили стахановское движение и он досрочно посадил больше людей, чем посадили другие? Эх, дурак ты, Женя, дурак!
— Ну и что, что отодвинули? — запальчиво крикнул я, тем не менее осознавая: в чем-то жизненно важном и неоспоримом жена права. — И правильно сделали! Ведь я всегда был беспартийным, а кроме того не лез на глаза начальству, не пил, с кем надо было бы выпить, не водил дружбу с нужными людьми. Тебе ведь нравилось, что я не пролаза. А теперь? Я сам во всем виноват!
— Вот уж умно, умней не придумаешь! Кто-то неправедно поднимается по ступеням вверх, а мы только и всего, что всегда виноваты!
— Дура ты, дура! — покачал я головой, хлопнул в сердцах дверью и ушел из дома.
Была суббота, середина июля. Солнце стояло в зените, слепило глаза, золотило придорожную пыль, сквозило сквозь густо-зеленые кроны лип. То есть был тот летний полуденный час, когда все вокруг ясно, отчетливо, зримо, но не покидает ощущение, что время остановилось на одном-единственном мгновении бытия.
Я шел под липами без определенной цели, а бесцельный путь всегда утомляет. Тогда, не мудрствуя лукаво, я завернул на работу: входная дверь была отперта, но длинный, полутемный коридор пуст, все служебные кабинеты заперты, и только одна дверь распахнута настежь.
