— Молодец тетка! И самогон, должно быть, хороший. Я ведь в селе вырос, на сельских харчах, барская еда мне не по нутру. Другое дело свежее сало, картошка со шкварками, лук да чеснок, ну и, само собой, самогон: и желудку полезно, и на душе радостно. Только ведь и ты с женой поцапался…
Я заверил, что жена у меня умница и в присутствии гостя никогда не позволит себе сказать лишнего слова. Вместе с тем я сознательно умолчал о причине нашего с женой спора: зачем Ващенкову знать подноготную, тем более что давеча он и сам обмолвился о том же.
— Э, да у тебя дом! — без тени зависти на лице воскликнул Ващенков, проходя в калитку, и состроил гримасу совершенно трезвого человека. — Говоришь, все в ажуре? Как по мне, мы с тобой выглядим вполне пристойно. Скажем так: люди идут с работы. Где-то у меня была шоколадка…
— Дом старый, деревянно-валькованный, на четырех камнях, мой дед еще до войны построил. Мы сейчас обкладываем стены кирпичом, так что, извини, Лев Георгиевич, — ремонт! — принялся пояснять я, указывая на горку песка у крыльца, металлические леса вдоль стены, серые сцементированные коржи, оставленные на траве там, где рабочие замешивали в корыте раствор. — Покойная бабушка говорила: будь проклята эта частная собственность, но как хорошо жить в собственном доме, на своей земле!
— У меня в селе тоже дом. Там у меня мать, — Ващенков приостановился и мутно посмотрел мне в глаза, выпятив нижнюю губу, словно ребенок, который собирается плакать. — Совсем одна. Ума не приложу, как она там живет, как справляется с хозяйством. Возраст и все такое… Жалко мне ее. А с другой стороны, если бы не крутилась как белка в колесе, может, ее и не было бы уже на свете. Ты-то как думаешь, а?
Но я не успел подумать, потому что входная дверь раскрылась и на крыльцо вышла жена. Она была в ситцевом халатике и домашних туфлях на босу ногу, с большим горшком алоэ в руках и потому слегка запыхалась, а шпильки, удерживающие узел золотисто-пепельных волос у нее на затылке, высунулись из узла здесь и там и готовы были просыпаться на пол. Готов был съехать, развязаться, рассыпаться и узел у нее на затылке, — тотчас я представил, как это могло произойти, и сердце у меня замерло, будто в первую нашу ночь, когда расплела косу и расчесала волосы, рассыпавшиеся у нее по плечам.
Ах, как невероятно красивы были ее волосы! Да и сейчас красивы, хоть она давно обрезала косу, — прежний золотисто-пепельный отлив остался, и я изредка подглядываю за ней и любуюсь, но только чтобы, упаси боже, не заметила и не заставила расточать ей похвалы: что ни говори, она у меня немного тщеславна.
— Удивительное дело: еще не вечер, а ты уже дома! — обронила мне жена звенящим от злости голосом и тут увидела высунувшегося из-за моего плеча Ващенкова. — А это еще кто?
— Незваные гости. Но позвольте, как можно носить такую тяжесть женщине! — немедля сориентировался тот, мягко, но непреклонно отнял у нее вазон и, выглядывая из-за упругих стеблей алоэ, стал повинно кланяться с горшком в руках. — Я вас очень прошу: не гневайтесь на вашего мужа. Моя вина, гневайтесь на меня!
— Со своим мужем я разберусь позже, — сказала жена, всегда ценившая мужскую галантность, а меня попрекавшая за упорное нежелание выставлять таковую напоказ, и снисходительно улыбнулась гостю, тогда как меня даже мимолетным взглядом не удостоила. — Лев Георгиевич, я полагаю?
— Он самый! — и Ващенков, жонглируя вазоном, точно цирковой клоун, приловчился и поцеловал ей руку. — Вот первый слух в городе, который полностью оправдал мои ожидания: говорили, что у Евгения Николаевича очаровательная жена и…
— И таки да! — сказал я, смеясь, и притворно погрозил Ващенкову пальцем. — Поэтому для назойливых ухажеров я держу за дверью колотушку.
— Не подлизывайся! Сказать, Лев Георгиевич, что у него спрятано за дверью? Молотки и лопаты. Чтобы не заниматься женой, он вот уже десять лет кряду занимается ремонтом. Хотите полюбоваться? Графские развалины Евгения Николаевича!
— Как, он еще и граф? А я-то гадаю, что за аристократическая стать у супруги Евгения Николаевича? Так ведь и вы в таком случае графиня!
— Куда уж нам, лапотным! — притворно вздохнул я. — Но вот яичницу на сале она жарит — пальчики оближешь!
— Теперь ясно, куда вы клоните. Да уж ладно, нынче суббота, заходите в дом — будет вам яичница на сале.
Мы вошли в дом и, лавируя между составленной вдоль стен и кое-как укрытой старыми простынями мебелью, чемоданами и узлами, направились в столовую, еще не развороченную ремонтом.
— Ты что, ополоумел? — улучив мгновение, шепнула мне по пути жена. — В доме, кроме сала, яиц и помидоров, шаром покати. Что прикажешь подать на стол? Хочешь выставить меня как хозяйку в неприглядном свете?
— Да у вас камин! — раздался голос Ващенкова, вместо столовой завернувшего в кабинет, пока жена притискивала меня к стене в коридоре, и это избавило меня от ненужных оправданий. — Самый настоящий? Что, и горит?
