Чем, собственно, в последнее время заполнена у меня голова? Тем, что во мне живут два человека. Один ходит на работу, сочиняет какие-то бумаги, подает их для визирования или на подпись начальству, нервничает, когда бумаги заворачивают для исправления, и считает, что эта деятельность не приносит никому пользы. Другой наблюдает за жизнью вокруг себя и вообще за жизнью как таковой и не может или не умеет найти в ней резона, ибо все, что делают остальные, не намного осмысленнее того, чем занимается он сам. По всей видимости, именно в этом — порождении нелепых и бессмысленных, никому не нужных поступков и действий — и заключен смысл цивилизации: одна десятая человечества трудится изо дня в день ради хлеба насущного, остальные шелестят бумагами, поют, пляшут, развлекают и ублажают таких же бездельников, как сами. И вот я начал замечать, что стараюсь примирить этих двоих во мне, — но как же трудно это дается! С возрастом мир людей стал для меня менее интересен, все более я люблю одиночество, лес и поле, морскую синеву, осенние листья, огонь горящих в камине дров. Ведь я так устал от нашей «управы», от ее интриг и негодяйств, от завистников, склочников, шептунов, их локтей и подножек! И даже женщины теперь мне не интересны, особенно после Аннушки, после ее неразборчивости в любви, заспанных простыней, стоптанных любовниками тапок. Если бы жена меня не оставила!.. Но тогда зачем мне эта дурнушка Квитко? Или я стал волочиться за нею только потому, что любвеобильный Горчичный намекнул на такую возможность, а я со скуки ухватился еще за одно развлечение в бесконечной череде буден? В таком случае не лучше ли будет оставить женщину в покое? Ведь поддайся она мне, и через три дня все между нами, скорее всего, закончится, и что тогда? Как, встречаясь в коридорах «управы», мы станем смотреть в глаза друг другу? Очень просто, но только в том случае, если у кого-нибудь из нас не выпестуется из этого пошлого романчика настоящего чувства, если не сорвется сердце, не очнется от дремоты душа. А если и вправду, не приведи господи, случится такое несчастье?
Я высунулся из-за колонны и посмотрел в сторону эстрады. Квитко и Капустина плясали в окружении изрядно выпивших, но все еще крепких в ногах, судя по танцевальным па, молодых мужчин. Короткостриженые, ладно сбитые, с раскрасневшимися и бессмысленными, как часто бывает у большинства людей во время пьяных танцев, лицами, те двигались напористо и самозабвенно. Что ж, каждому, как говорится, свое. Самое время для меня незаметно уйти, оставив поле битвы силе и молодости.
Подозвав официанта, я расплатился и, укрываясь за колоннами, пошел к выходу.
Судя по всему, за время моего отсутствия в номер подселили еще одного постояльца: покрывало на свободной кровати было измято, в шкафу висел зачехленный костюм «от Воронина», на антресолях громоздилась вместительная дорожная сумка, в ванной на полочке перед зеркалом были аккуратно расставлены бритвенный прибор, зубная паста и щетка в пенале. Но сосед по номеру изволил отсутствовать, и я мысленно поблагодарил судьбу за такой подарок: после беспокойного, утомительного дня церемония знакомства представлялась мне более чем обременительной.
Быстро раздевшись, я улегся в кровать и попытался уснуть, но не тут-то было: едва голова коснулась подушки, как донимавшая меня последние полчаса сонливость улетучилась, будто чья-то невидимая ладонь смела с глаз налипшую паутину. Для видимости поворочавшись с закрытыми глазами, я наконец смирился, разлепил веки и стал смотреть на стены и потолок, как если бы видел их впервые.
Восходила ли за окном луна или улица у отеля ярко освещалась, но в номер сквозь прозрачные шторы сочился теплый, цвета спитого чая свет, и в его сиянии каждый предмет, каждая вещь в пределах видимости проступали отчетливо, зримо, выпукло. Это обстоятельство оборачивало все вокруг своей изнанкой, и вскоре потолок, стены, предметы и вещи стали удивлять меня, представляться призрачными, нереальными. Со мной ли все происходит, я ли свидетель и участник почти уже миновавшего дня: дороги во Львов, Олесского замка, ресторана с танцами на дубовых столах, кислого поцелуя Квитко — намедни, в этом же номере, у этой кровати? Интересно устроен человек, странно, необъяснимо: объективная реальность для него существует только в настоящем мгновении и та порой сомнительна и недостоверна, вот как сейчас для меня. Ну а уж то, что происходило за час, день, год до этого мгновения, как бы и вовсе не происходило, и, наверное, в свой смертный час каждый спрашивает себя: разве я жил на свете и если жил, то когда это было и почему не осталось со мной навсегда? Не жизнь, а видение, сон, небыль! И разве это я нахожусь сейчас в неустойчивом, зыбком пространстве номера, лежу в постели и гляжу в потолок и существуют ли на самом деле все эти хрупкие конструкции бытия вокруг меня?
