— Ритуля, ну что ты такая злая, вечно недовольная? — начал её успокаивать дядя Ваня и даже хотел положить ей руку на бедро, но она оттолкнула его с такой силой, что он чуть не рухнул с табуретки.
Я покатился со смеху, представив себе страуса с лицом Петровича, в семейных труселях и с волосатыми длинными ногами.
— Знаете, сколько у меня было мужиков, которые упивались в уматину, прежде чем доползали до моего тела? Их даже
— Ты, Маргарита, мужиков стервозным характером отпугиваешь. Подавляешь ты мужское начало, а стало быть и желание к тебе. Тут, говорят психологи, всё взаимосвязано. У мужиков вообще всё от мозгов идёт. Так оно, Эдуард? — Он косил на меня рыбьим глазом в поисках поддержки, ёрзал на табурете, натянуто улыбался, а я с удовольствием наблюдал за их перепалкой.
— А ещё эти жилы по всему телу… — продолжал дядя Ваня с благостным видом, словно давал ей путёвку в жизнь. — Баба… она гладкая должна быть, как налим, с жирком, а ты себя диетами извела. Одни бицепсы да трицепсы по всему телу, да мордочка с кулачок. У тебя ноги не ноги, а колотушки какие-то, и вообще…
— Знаешь что, дядя Ваня?! — рубанула она с плеча. — А вали-ка ты, бродяга по жизни, к этой свой Матрёне Сергеевне кондовой… С-сука, шифоньер, обтянутый ситчиком! И никогда здесь больше не появляйся! Подыхать будешь под дверями — не открою!
Петрович, смущённо улыбаясь, встал с табурета и начал пятиться к выходу. Марго налетала на него, как разъярённая чёрная птица, и всё норовила куда-нибудь клюнуть.
Она шипела и свистела, как прохудившийся шланг, и всё никак не могла успокоиться — билась и билась от злости.
В последний момент, перед тем как пулей вылететь на лестничную площадку, Иван Петрович всё-таки успел крикнуть мне, зацепившись ручонками за дверной проём:
— Эдуард! Выходи во двор! Всё будет ништяк — догонимся! — И тут же получил пинка под зад, дверь с шумом захлопнулась.
— Никуда не пойдешь, — прошептала она, закрывая дверь на нижний замок.
— Маргарита. Золотце. Ну что случилось? Что ты так разошлась? — спросил я, выходя в прихожую. — Неужели мнение этого человека так важно?
Она измождено опустилась на тумбочку, рядом с телефоном, — отскочила трубка и послышался длинный гудок.
— Никуда не пойдешь, — прошептала она ещё тише. — Ты сегодня мой.
От этих слов я не испытал никакого душевного подъёма, а напротив — сердце сжалось от предчувствия беды, и в этот момент у меня перед глазами мелькнула сцена, как Калугин покоряет горный перевал: идёт тяжело, спотыкаясь о камни, в пыльном бушлате, за спиной РД, на плече АКС; слегка прикрыв морщинистые веки, любуется белыми сверкающими вершинами, — а я в это время на «гражданке» развлекаюсь с его девочкой: нагло целую её в губы и подливаю в бокал игристого вина. Тьфу! Что за наваждение?
А ведь такое уже случилось однажды со мной и моим другом Сашкой Мартыновым. В 1987 году он отправился в далёкий Афганистан выполнять свой интернациональный долг, а мне доверил присматривать за своей любимой девушкой и ограждать её от всяческих поползновений дворовой босоты. У неё было кошачье имя — Эля, и она была удивительной милашкой.
Я действительно присматривал за ней и помогал ей нести тяжкое бремя ожидания. Мы ходили друг к другу в гости. Мы вместе читали его письма, которые он писал нам как будто под копирку. Мы прогуливались по вечерам под жёлтыми фонарями. Мы ходили в кино, в театр, на дискотеку в ЦПКиО; на прощание обнимались как кровные родственники и она подставляла для поцелуя свою холодную упругую щёку.
Я ограждал её от соблазнов и при этом постоянно находился под прицелом её дьявольских глаз. Каждый день я убеждал себя в том, что девушка моего друга для меня — бесполое существо. Изо всех сил я сопротивлялся этому искушению, но с каждым днём оно становилось всё более контагиозным. Молодому человеку очень трудно бороться с похотью, потому что иммунитет приходит с годами и напрямую зависит от количества женщин, но я продержался от осеннего призыва до весны, и вот случился май…
Эля расшатывала твёрдость моего духа довольно методично, но я держался, крепко держался, хотя это было нелегко, поскольку девчонка была потрясающе красива. Однажды в конце мая она напоила меня 96 % этиловым спиртом и воспользовалась ситуацией, — я пришёл в себя, когда она уже сидела на мне сверху и дико вращала бёдрами. Я пытался её скинуть, но это было бесполезно: она лишь поглубже воткнула в меня свои «шпоры». Эля, конечно, была уверенной наездницей, и после этого ночного родео она оправдалась следующим образом: «А ты думал, что Мартынов оставил тебя только за тем, чтобы ты выгуливал меня как собачку?» — я не мог поверить своим ушам.
