— Ты знаешь, это я научил её делать минет, — заявил он с гордостью; его физиономия расплылась в блаженной улыбке и покрылось мелким бисером пота. — А когда у неё не получалось, я её вот этим дрыном (он взял себя за промежность) бил по губам. Она у меня часами оттачивала мастерство. Так что считай… это тебе мой дружеский подгон.
— Ну что, понравилось?! — крикнул он, и глаза его стали влажными.
— Санёк, — нежно попросил я, — иди домой. Всё кончилось. Начни жизнь с чистого листа. Не цепляйся за прошлое. Иди. Иди-иди.
Я положил ему руку на плечо и слегка надавил — он попытался дёрнуться, но я надавил ещё сильнее. Драки не было. Когда он ушёл, меня рвало этой водкой, которую он принёс. Выворачивало буквально наизнанку. Мне было до безумия плохо и рвало меня от стыда. Боже, как мне было стыдно!
В то время было очень много палёной водки, но эта бутылка была «заряжена», а именно: ненавистью, предательством, похотью, пошлостью и всяческой мерзостью. Не пейте и не ешьте из рук своих врагов.
Стыд после этого предательства остался навсегда, хотя я задвинул его в самый дальний уголок моей памяти и он до сих пор там пылится. Он стоит, как огромный платяной шкаф, затянутый паутиной. Он никуда не исчез за эти годы и никуда не исчезнет до конца дней моих. Есть вещи, которые мы не можем себе простить, если даже их нам простил Господь.
Итак, Марго закрыла дверь на ключ и сказала: «Ты сегодня мой», — а я подумал про себя: «Что это? Дежавю? Всё идет по спирали, всё когда-нибудь повторяется?»
Дьявол не дремлет, хотя особо не напрягается. Я бы не сказал, что он очень изобретательный и предприимчивый. Веками он использует в отношении людей одни и те же приёмы, не мудрствуя лукаво, — похоть, стяжательство, гордыня, тщеславие, гнев, чревоугодие, пьянство. Вот, собственно говоря, все наживки Дьявола. А последнее время он настолько обленился, что даже не выглядывает из своего подземного царства Аид, не гоняется за грешниками, не выкупает их души. Система отлажена и уже работает без предоплаты. Люди сами выстраиваются в очередь, — миллионами, — чтобы попасть к нему на приём. Такого безбожия и такого нигилизма, как сейчас, я не наблюдал даже при советской власти.
— Послушай, Марго, — взмолился я, — отпусти меня к Петровичу. Зачем я тебе? Я такой же алкаш, как и он. Мне вся эта кутерьма ближе к сердцу, чем ебать ближнего своего. Возьмём пол-литра, бычков в томате, пойдём к морю, волна ляжет у ног, как послушная собака. Не хочу я этого блядства. Григорич меня здесь не для этого приютил.
— Да при чём тут Григорич?! — воскликнула Маргарита, вскакивая с тумбочки. — Мы просто живем вместе! Он мне как брат!
— Ты, знаешь, Марго, — начал я с ухмылкой, — мы с Ленкой тоже просто живём в одном номере, и кто-то может подумать, что она мне никто. Но если Калугин воспользуются этой ситуацией, то мне будет очень неприятно и даже больно. Есть границы, очерченные мной, а есть границы, очерченные им, и я не знаю, как он относится к тебе на самом деле. Я не имею права ошибиться.
— Хотя меня вяжет к тебе конкретно, — продолжал я взволнованным голосом. — Аж колотит всего, аж подкидывает, аж сердце заходится, когда я вижу твои очаровательные булочки. Сколько раз уже сегодня голову поднимал.
— Ну не тормози тогда! — умоляла меня Марго. — Будь смелее!
— Ой, Марго, я ж тебе толкую… Есть чисто мужские понятия, через которые нельзя переступать, а иначе, ты уже не человек, а крыса.
— Просто у меня есть принципы, в отличие от многих, — продолжал я моросить, — и я не могу их разменивать на какие-то сиюминутные наслаждения. Ты, конечно, богиня, базаров нет, но это не может являться оправданием блуда. Я уже знаю наперёд, что после секса придут угрызения и стыд. Мне потребуются неимоверные усилия, чтобы загладить свою вину. Ты хоть понимаешь, о чём я говорю? Или нравственность для тебя — это ненужная хламида, которую ты уже давно скинула?
Постепенно усыпляя её бдительность монотонным жужжанием, я начал аккуратно, без резких движений, просовывать ногу в ботинок… Мне очень хотелось на море — смотреть вдаль, перебирая круглые камешки и кидая их в набегающую волну; попивать водочку, болтая с собутыльником на философские темы, а потом уснуть под убаюкивающий шум прибоя и проснуться от прохладного дуновения ветерка, когда маленькое солнышко будет пролазить в тонкую пунцовую щель.
— Если ты уйдёшь, то пожалеешь об этом, — шёпотом молвила она.
Марго находилась под воздействием каких-то непонятных для меня импульсов. Её словно кто-то дёргал за ниточки, и выражение её лица менялось каждую секунду — от материнской нежности до эгоистичного деспотизма.
— Ритуля, я знаю, что пожалею об этом в любом случае, — ответил я, незаметно проникая во второй ботинок.
— Ну давай тогда кинем монетку, — сказал она, и выражение лица её вновь изменилось: она смотрела на меня с издёвкой, и мне даже начало казаться, что она стебётся надо мной.
