— Так это ты его сегодня напоил? — спросила она строго.
— Частично, — ответил я с довольной физиономией.
— Смотри, ещё раз увижу тебя рядом с ним… — начала она в жёстко-ультимативной форме, но я грубо её прервал:
— Стоп! Держите своего мужа на цепи… А лучше — оденьте на него намордник, чтобы он не пил.
Маленькие глазки её стали ещё меньше от гнева, а круглое одеревеневшее лицо превратилось в плаху с двумя вбитыми по самые шляпки гвоздями. Она хотела что-то ответить, что-то хлёсткое, злобное, но вовремя не нашла подходящих слов, а я уже спрыгнул вниз и бежал по высокой траве, глядя вперёд и только вперёд, понимая совершенно отчётливо, что больше никогда в жизни её не увижу, не увижу Петровича и этот дом.
— Прощайте, Матрёна Сергеевна! Самая удивительная и прекрасная! — кричал я на бегу, и горное эхо подхватило мои слова.
22.
А дальше был ларёк с надписью «24 часа», где я купил бутылку «Кристалла» и полтора литра минералки «Архыз». Толстая армянка даже улыбнулась мне на прощание, увидев во мне постоянного клиента. Я вышел из ларька — за мной захлопнулась дверь. К тому моменту уже стемнело и россыпи огней заполнили лощину между восточным и западным склоном.
Я стоял на крыльце и пожирал глазами огромную жёлтую луну: она висела очень низко, над горным хребтом, утопая в его позолоченных вершинах. Я видел совершенно отчётливо её кратеры и безводные серые моря. Я смотрел на неё не отрываясь и пытался представить себе чувства Нила Армстронга, когда он первый ступил на лунную поверхность, и тут же возникли сомнения: «А был ли мальчик?»
Меня даже начало потряхивать от этих мыслей, и я откупорил бутылку водки. «Нет, это невозможно осмыслить тому, кто стоит на земле обеими ногами, — произнёс я вслух. — Какого чёрта я вообще на это заморачиваюсь?» Я приложился к бутылке — затяжной горячий глоток с высоко поднятым локтем, как у горниста, после чего небо осыпалось хрустальными звёздами.
Шаркая ногами и запинаясь о камни, я побрёл к морю… Там было темно и страшно. Огромный левиафан ворочался и вздыхал в этой зыбкой темноте, выбрасывая к моим ногам тихие волны. Я лёг спиной на гальку и увидел Млечный Путь, туманной спиралью уходящий в глубины космоса.
Перед величием Вселенной я перестал беспокоиться о своей ничтожной жизни, о последствиях своих поступков, — меня словно укутали в тёплое одеяло и погладили по головке, как это всегда делала мамочка перед сном. Я вдруг почувствовал себя настоящим ребёнком, безотчётно и безответственно счастливым. Я вдруг понял: единственное, что меня отделяет от этого перманентного счастья, — это набор онейроидных помех под названием «реальность».
«Почему мы так держимся за жизнь, если она не приносит нам счастья?» — подумал я и начал проваливаться в эту сияющую звёздную пропасть. Рядышком тихонько бормотало море. Ласковый прибой лизнул голую пятку, и кто-то плавно задвинул шторки в голове…
Проснувшись через какое-то время, — меня била неуёмная дрожь и окутывал холодный туман, — я не мог вспомнить, где я нахожусь и как меня зовут. В тот момент я воспринимал лишь расплывчатую бледную луну, висящую над моей головой в туманной дымке. Я долго смотрел на неё, пытаясь распутать этот светящийся клубок, — так, наверно, себя чувствует душа в первые секунды после смерти, — а потом я услышал шум прибоя, оторвал голову и плечи от земли и увидел мерцающую поверхность моря, покрытую лёгкой органзой.
Оглоушенный алкоголем мозг начал искать спасительное пристанище среди близких людей, и первое, что я увидел в тот момент, было лицо моей жены. После неё была мама, потом появились небритые щёки моего отца, поплыли какие-то малознакомые персонажи, в числе которых были Калугин, Марго, помятое голубоглазое рыльце Петровича, розовощёкая задорная физиономия Белогорского, сумрачный Агасян, вертлявый Пашка и многие другие… Но Татьяна в этой ретроспективе появилась не спеша, а я тут же почувствовал жуткую тахикардию и понял совершенно отчётливо, что в моём восприятии она была персоной нон-грата.
— Зло в чистом виде, — произнёс я, еле ворочая языком.
В тот момент мне захотелось забыть её навсегда — просто вычеркнуть из памяти, чтобы она не мешала мне жить, дышать, творить, любить, трахаться, чтобы она не звала меня к себе, не затягивала в этот тёмный вертеп. Я ненавидел её лютой ненавистью, но парадокс заключался в том, что моя ненависть была окрашена ярче, чем любовь. Жена не могла дать мне тех эмоций, которые я получал от Шалимовой, а это означало только одно: после долгих лет разнузданного блуда я совершенно утратил способность любить. Я был конченным «наркоманом» в последней стадии, который сидел на «хмуром».
Я резко подскочил на ноги, разделся и окунулся голышом в море. Оно светилось изнутри голубым. Когда я заплыл чуть подальше, то выяснилось, что это люминесцирует желеобразная колония медуз. Потом я допил бутылку минералки, — там ещё оставалась водка, но я не стал её трогать, — и собрался ехать в «Югру», что было категорически запрещено Андреем.
