В три часа ночи я внезапно проснулась, и тот же вопрос сразу всплыл у меня в голове. В темной комнате стояла тишина, не считая мерного дыхания трех незнакомых мне девушек.
Видимо, когда-то вечером, пока я спала, они вернулись в комнату.
От холода окно покрылось паутиной инея, мерцающего под серебряным светом луны.
На моей подушке лежал квадратик грубой бумаги, аккуратно сложенной вдвое. Я потянулась к нему с опаской, как к ядовитой змее. Он не вызывал у меня доверия. Развернув листок, я посмотрела на единственную строчку, набросанную небрежным почерком:
Мои пальцы онемели, и записка бесшумно опустилась на ковер.
Тридцатого ноября 1891 года родился мой брат. Пятнадцатого мая 1911 года его в последний раз видели живым.
От слов «справедливость не восстановлена» по спине пробежали мурашки.
– Эй? Кто здесь? – прошептала я.
Мне не ответили. Тяжелые вдохи и выдохи с соседних постелей создавали впечатление, будто дышала сама комната.
Я с трудом поднялась с кровати, хотя мне совершенно не хотелось вылезать из-под теплого одеяла. Дрожа подобно кролику в ловушке, я обошла спальню. Сначала проверила окно: оно оказалось заперто изнутри. Во дворе никого не было видно, а парк выглядел непроницаемо черным и пугающе тихим.
За спиной зашуршала ткань, и я обернулась.
Ничего. И никого. На дрожащих ногах я подошла к умывальной комнате.
Пусто.
Снова раздался шорох. Слабый, но отчетливый. Вдруг я с ужасом осознала, что он исходит от моей постели. В горле встал ком.
Я выругалась себе под нос и собралась с духом, чтобы проверить под кроватью. И едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, но тут же попыталась успокоить растрепанные нервы.
– Проклятье, – прошипела я едва слышно.
Маленькая черная кошечка невинно царапала покрывало, свисавшее с кровати. Она еще имела наглость мяукнуть, как будто не напугала меня до смерти буквально только что.
Я схватила нахалку и завалилась вместе с ней в кровать. Она устроилась у моих ног, словно мы были лучшими подругами, а не заклятыми врагами.
В тепле под одеялом я задумалась над тем, как бы вообще поступила, если бы нашла в комнате чужака. Стала махать кулаками? Закричала? Понадеялась бы на очередные летающие ножницы?
Постепенно тревога улеглась, но все равно у меня оставалось впечатление, будто за мной следят.
Может, эта записка – то самое доказательство, которое я искала все это время? Доказательство того, что его смерть была не случайна.
Или того, что ученицы «Колдостана» подшучивают над новенькими очень жестоко и несмешно. Сложно сказать, откуда они могли узнать про моего брата, но ведь я совершенно не представляла, на что способна магия.
Дрожа от холода, я спрятала записку под матрас и провела остаток ночи в неспокойном сне, наполненном кошмарами, в которых мои руки были выпачканы чернилами и чужой кровью.
Я открыла глаза, когда мои соседки, уже встав, затягивали корсеты и набрасывали накидки, причесывались и громко переговаривались между собой.
Эта сцена так сильно напоминала утро на втором этаже ателье, что я не сразу вспомнила, где оказалась.
Они затихли, стоило мне пошевелиться. Я поднялась, попутно стараясь пригладить волосы и платье, потому что вчера от усталости даже не подумала переодеться в ночную сорочку. С минуту мы молча разглядывали друг друга. В целом они выглядели так же, как девчонки из ателье, только щеки у них были не такими впалыми.
– Меня зовут Фрэнсис, – сказала я, хотя это прозвучало скорее как вопрос.
Первой отозвалась пышная девушка с нежно-розовой кожей и роскошной рыже-каштановой шевелюрой.
– Аврелия Бартон, – представилась она и ободряюще мне улыбнулась, обнажив щель между передними зубами.
Лицо второй моей соседки было словно высечено изо льда; она, стоя перед туалетным столиком, завязывала черной лентой свои шелковистые волосы цвета кукурузы.
– Руби Лэрд… очень приятно, – протянула она, но интонация у нее была совершенно не искренней.
Из-за ширмы в углу комнаты вышла третья девушка. Я сразу отметила, что она на несколько дюймов выше меня. Кожа у нее была смуглая, а гладкие черные волосы – заплетены в блестящую косу до талии. Она смотрела вниз, словно намеренно избегая моего взгляда, и голос ее звучал холодно, бесстрастно:
– Лена Джемисон.
Аврелия присела на краешек кровати, чтобы завязать шнурки, а Руби затянула ленту на волосах и удовлетворенно кивнула своему отражению. Я поняла, что скоро они уйдут и лучше не тянуть. Поэтому нервно сглотнула, собираясь с духом, и спросила:
– Знаю, прозвучит странно, но… вы не оставляли мне записку на подушке прошлой ночью?
Все три с удивлением на меня уставились и растерянно пробормотали «нет». Пожалуй, не было причин сомневаться в том, что они говорят правду.
– Что там было написано? – поинтересовалась Аврелия.
Я не знала, что ответить, и неловко промямлила:
– Наверное, приснилось…
