- Кристоф, пожалуйста! - умоляла я, почти плача, - позволь мне помочь!
Что-то было в моих руках, и я стала вытирать этой тряпкой проклятую жидкость с его руки, плеча, шеи. Но он был слишком высок, и ткань не доставала. Ухватив ее крепко, я резко рванула, отдирая ее часть - часть алого шелка, и трясущимися руками бесконечно убирала с его кожи и одежды то, что причиняло ему боль. Сквозь пелену из слез я уже почти ничего не видела и все умоляла, умоляла его открыть лицо...
Мои щеки были все мокрые, когда его рука, дрогнув, опустилась. И я заплакала еще сильнее. Вся левая сторона лица была обожжена, шея выглядела так, будто лежала на раскаленных углях, а сквозь одежду проступали мокрые пятна невидимых пока повреждений на груди, плече, животе...И всюду, всюду мелкие точки ожогов...
Вдруг заныла левая часть лица, шея, плечо, грудь - каждая его рана болела у меня. Вцепившись пальцами в его одежду, роняя на нее тяжелые соленые капли, я упрашивала:
- Скажи, чем помочь, скажи...
А он притронулся к моей щеке и улыбнулся.
- Мне уже не больно, Диана.
И эта улыбка вернула красоту в его черты, а светящиеся счастьем глаза заставили повреждения исчезнуть... У меня перехватило дыхание - так он был прекрасен...
** ** **
Глядя, как Мойра обрабатывала его раны, вздрагивая вместе с ним от боли каждый раз, когда тампон, смоченный в желтоватой жидкости, касался обожженных мест на его коже, я устало размышляла...
Может, я все испортила?
Когда ко мне вернулась способность видеть что-либо, кроме его боли, взгляды гостей вокруг нас были очень странными. И было сложно сказать, что они отражали на самом деле: насмешку, удивление или...зависть. В конце концов, я не настолько разбиралась в их психологии. Но мне было все равно.
Единственный, кто привлек мое внимание, это Адамас. Он участливо заглядывал в лицо Кристофа, цокая языком, многократно и неубедительно извинялся, становился за его плечом, демонстративно глядя на меня - достаточно ли ясна разница между его совершенной красотой и уродством Кристофа. У меня было почти непреодолимое желание схватить его за волосы и окунуть по пояс в проклятое озеро, и только понимание того, насколько это неосуществимо, останавливало меня. И я просто смотрела ему в глаза, мысленно выжигая их...
Кристоф потряс меня спокойствием и терпением. Казалось, мои слезы смыли его боль без следа. Он игнорировал Адамаса с его фальшивыми извинениями, и играл с улыбкой свою роль радушного хозяина, будто и не было на его коже и одежде жидкости, въедавшейся все глубже с каждой минутой. Однако, так же вели себя и остальные пострадавшие. Меня коробило от этой показной доблести, но, как я уже поняла, традиции на этом балу были святы.
...Уже светало, когда последний гость попрощался с нами. Мы стояли на крыльце, рука об руку. Я взволнованно повернулась к нему.
- Кристоф...
- А теперь пойдем, - прервал он меня с улыбкой, - есть одно старое доброе средство.
И вот я смотрела, как Мойра пыталась помочь ему, и думала, насколько же надо тосковать по сильным переживаниям, чтобы так безрассудно рисковать собой. И невозможно было не задаться пугающим вопросом,...а будет ли это горение мной долгим? Хватит ли его хотя бы на мою короткую жизнь с ним?...
Но сейчас имело значение лишь одно - его боль. И я опять вздрогнула, следя за тампоном.
- Диана, мне уже не больно.
Его успокаивающий тон не убеждал меня. Как могло быть это не больно?
Но Мойра уже убирала все на поднос и явно собиралась уходить.
- Я даю тебе слово, Диана. Иди сюда, сама увидишь - все уже затянулось, - он поднялся с дивана.
Осторожно, боясь случайно задеть его, я подошла и не поверила своим глазам. На месте ран были свежие рубцы, как если бы прошло уже пару недель с момента ожога.
- Традиция этих сражений насчитывает столько веков, - уже в дверях сказала Мойра, - что не могла не вызвать изобретения заживляющего средства. Но оно не всесильно, к сожалению. С другой стороны, - улыбнулась она, - если бы заживало слишком быстро, какой бы был в сражении смысл? Ну, все, спокойной ночи или, скорее, уже спокойного дня.
И, смеясь, она закрыла дверь.
- Тебе, правда, не больно? - все еще не веря, я хотела и не решалась коснуться большого темного рубца, спускавшегося с левого плеча и тянувшегося через грудь к животу Кристофа. Сейчас, когда он был без рубашки, и стали видны все повреждения, сосредоточившиеся, в основном, по левой стороне его мощного торса, я ярко чувствовала их на своем теле - на левой стороне.
Улыбнувшись, он взял мою руку и прижал к рубцу на груди.
- Не больно. Правда.
Вдруг меня пронзило острое осознание того, что я впервые касаюсь его обнаженного тела. Стало трудно дышать. Сердце ускорило бег.
- Но теперь так будет долго, Диана, - глупый, он думал, что это отпугнет меня.
Еле заставив себя посмотреть ему в глаза, я прошептала:
- Это не имеет значения. Ничто уже не имеет значения,... ничто... кроме...
Кристоф шумно вдохнул, раздувая ноздри, и склонился ко мне.
- Кроме чего, Диана? - с высоты своего роста он смотрел на меня тяжелым разгорающимся взглядом.
