Было уже около двенадцати, а мысли все неслись и неслись на огромной скорости.
Я вскочила с кровати, тихонько прокралась в коридор и нашарила в темноте под журнальным столиком старый калькулятор. Взяв его, я переместилась на кухню. Там было прохладно, слегка попахивало сигаретами. Я открыла форточку и села перед листком, выдранным из Катькиной тетради. Еда, одежда, школа, транспорт и, очень вероятно, съем квартиры.
Листок я порвала на мелкие кусочки и выкинула в мусорный бачок. Стало тоскливо: одна… Ну, может быть, родители помогут, чем смогут, на первых порах. Хотя я забыла: ведь есть же еще один человек. Еще один человек в моей жизни. Так хотелось верить, что он есть. Ничего, время покажет.
Неделя пронеслась незаметно. Прикрывшись недолеченным гайморитом, я высвободила немного послеобеденного времени, посетила мирового судью и оставила на старом деревянном столе заявление о разводе. Вовку поставила в известность только в четверг вечером. Сначала он отреагировал вяло: принял, вероятно, мою новость за мелкий шантаж, а не за реально произошедшее событие. Но потом, ближе к ночи, я с испугом увидела, как открывается дверь в нашу с Катькой спальню.
– А я так и знал, что ты выкинешь финт именно в самый тяжелый момент. Никакой поддержки от тебя нет и не было никогда. Но и ты от меня и моей семьи ничего не получишь, запомни. Квартира на матери.
– Лично мне ты ничего и не должен. Если станешь помогать дочери, буду рада.
Вовка мялся в дверном проеме, гадко улыбаясь разбитыми губами. Синяк стал отливать желтизной по краям, свет из коридора падал прямо на больной глаз, неестественно преломляя изображение, отчего несчастный орган казался еще более припухшим, а синяк еще более ярким.
– Не-е, ты не рассчитывай, ни копейки от меня не получишь. Если что Катьке надо, буду покупать сам. Наличности не увидишь.
– Интересно, а еда, школа?
– А ты пойди и на это все в больничке своей заработай.
– Тогда я подам на официальные алименты.
Вовка ухмыльнулся еще шире:
– Дерзай. Только сначала выясни, какая у меня официальная зарплата. Ишь, как заговорила. Я всегда знал, что предашь. Именно теперь. Да и хрен с тобой, катись.
Дверь с грохотом захлопнулась, и я так и не успела понять, с чем связана такая резкая перемена настроения от полного пофигизма с угрюмой обломовщиной до приступа агрессии. Однако поток воздуха от захлопнувшейся двери принес с собой свежий запах пива. Вот это да. Сколько же людей надо укокошить, чтобы понять.
В пятницу утром я опять незаметно прокралась в реанимацию: парня так и не сняли с аппарата, и заведующий решил звать родственников – мозг уже умер, нужно было что-то решать.
Мать и, вероятно, жена парня, а может, просто девушка, сидели на табуреточках около кровати с посеревшими лицами. Люди на вид совершенно простые. Куда им с госпожой Сорокиной тягаться.
