Сиверская встретила солнышком и легким морозцем. Хорошо было всем: взрослые ели и пили, как и положено по вышеуказанному плану отдыха, перемежая застолья баней и вылазками на свежий воздух. Катрине подарили несколько новых кукол с прилагающимся к ним гардеробом, Стас получил груду каких-то невероятных сборно-разборных чудовищ, которые, видимо, тоже оказались прямым попаданием в цель. Дети были довольны и заняты собой. Семейство Асрян набрало кучу фейерверков, но я сразу вспомнила тетю с петардой в животе и оставила детей стоять на крыльце в момент стрельбы.
Вечером первого числа все же было решено сделать над собой усилие и посетить моих предков, благо Катьку все равно надо было пристроить перед дежурством. По дороге Славка совершенно не выглядел напряженным, так как все-таки отдохнул. Я же так и не смогла перестать нервничать. Мои сидели в ожидании, собрали остатки новогоднего стола и приготовили бутылку шампанского.
Наскоро познакомились, Славка для приличия начал ковыряться в маминых салатах. Поговорили ни о чем, без лишних вопросов, выяснений обстоятельств и планов. Все, включая даже братьев, явно не хотели навредить и без того сырой ситуации каким-нибудь бестактным вопросом, и только мама под конец все же не выдержала и выдала свое сокровенное:
– Слава, как вам наша Катерина, не слишком ли бойкая?
– Прикольная. У меня двоюродные племянники, так те пошумнее ее.
– А вы еще не были женаты?
– Нет. Официально нет. И детей тоже нет.
Наступило относительное удовлетворение сторон. Ход мыслей мужской половины семьи Сокольниковых можно было и не пытаться понять, так как мужчины не имели привычки критиковать людей без определенного повода, а мамины тараканы бежали субтитрами по ее высокому лбу: молод, слишком красив, умен, вероятно, талантлив, вероятно, влюблен, явно беден, и неизвестно, есть ли в этом списке место для Катьки… любимой, первой и ненаглядной…
Около девяти под предлогом необходимости выспаться перед боем мы засобирались. Город утомленно вздрагивал; мало машин, отголоски упавших за диван и счастливо обнаруженных петард, громкое пение возвращающихся домой из гостей или, наоборот, идущих в гости, раскрасневшиеся на легком морозе лица, громкий смех и распластанные на ледяных дорожках тела. Мы существовали отдельно, молча, не нуждаясь в публике и публичности. Как же было хорошо дома вдвоем: душ, запах тела, разговоры, смуглая мужская кожа и жилистые руки, спокойное ночное дыхание.
Приемный покой встретил предчувствием Армагеддона. Уже второго января мы не смогли закрыться даже на несколько минут. Поели мы первый раз в одиннадцать вечера, в хирургической ординаторской, тихо и молча. Не осталось сил даже рассказать товарищам, кто и как провел праздники. Если утром в воздухе еще витала идея все же немного отметить праздник, то к вечеру всех одолевало только одно желание – полчаса просто посидеть. Так и вышло, ровно полчаса, а потом до пяти утра – безостановочный штурм дверей приемника. В моей каморке валялись забранные с отделения истории, но меня они так и не дождались.
Однако надеждам сбыться было не суждено: народ никак не хотел успокаиваться. И только девятого января, открывая со страхом дверь в приемный покой, я увидела относительно пустой коридор. Люся уже стояла на посту, осторожно оглядываясь по сторонам, словно никак не могла понять, почему так тихо и так мало людей. Оракул надраивал огромной шваброй полы.
– Алина Петровна, ну что, все или нет?
– Почти все, Бог даст если.
– Бог тут один – ваша швабра в коридоре. Другой небожитель давненько сюда не заглядывал.
– А вот так не надо, Елена Андреевна, вслух говорить. Не будите, чего не хотите. А то не ждете, а оно и заглянет.
Стало весело. Целых два часа мы пили кофе и ели нескончаемые больничные булочки в сестринской. Как раз те два утренних часа, которые, если была возможность, заполняла собой и своими колоритными знакомыми Валентина. Но ее не ожидалось до пятнадцатого января: мужчина мечты отправился с дамой сердца на дачу в Строганово – с приличной печкой, банькой и даже телевизором. Вспомнила тут же про сообщение от Вербицкой, пришедшее вечером первого числа – целую поэму обо мне и моих достоинствах. От лени в писании ответила я на него коротко и смазанно. Скорее бы явилась Валентина: хотелось справиться, как там обстановка на передовой. Славке я перестала звонить и спрашивать, как дела в операционной, еще четвертого числа, ибо делать это было совершенно бесполезно: трубку брали санитарки, а доктор стоял за столом и не мог оторваться. В конце концов, теперь мы жили вместе, и смысла мозолить друг другу глаза на работе не было.
