К обеду народ все же подкопился, и только около полуночи я наконец домучила оставшиеся еще с прошлого года истории болезни. Подумав, решила отнести всю эту макулатуру обратно на отделение сегодня же, под покровом темноты, дабы не давать повода для лишних распеканий. Накинув общественную телогрейку (точнее, у нее была хозяйка: Алина Петровна), я загрузилась никому не нужной, кроме страховых компаний, писаниной и вышла из приемного покоя хирургического корпуса: приятный хрустящий снег под ногами, тишина, ясное звездное небо, совершенно другой мир – как будто или ты ошибся дверью, или двери эти располагались так, что невозможно найти нужную и вовремя понять, что это именно она. Так спокойно, недвижимо и вне всего этого безумного аттракциона: крохотные тропинки между корпусами, сквер и промерзшие скамеечки, больничные ворота и много-много хаотично разбросанных по территории корпусов: хирургия, терапия, роддом, инфекция, пищеблок. Как будто детали конструктора, невесомые кусочки из детского картона, бесцветного или серо-голубого: только набери в грудь воздуха и подуй или просто отвернись – и все разлетится. Но только тогда совсем непонятно становится: а где же, собственно, находишься ты сам, где же ты?
Вход в терапевтический корпус оказался только через местный приемный покой. Дверь тяжелая и жутко скрипучая. Вероятно, аншлаг миновал и тут: на посту сидел знакомый невролог Костик, последнее время работавший только в неврологической реанимации и бравший несколько дежурств в месяц, и сонная медсестра дописывала какие-то карточки. Костик, увидев меня, бросил писать и подскочил со стула.
– Привет! Ты, как всегда, верная жена хирургического корпуса? Отчего в наши края?
– У вас тут скучно, Костик. Никакого адреналина. Истории хочу вот оставить на столе заведующей до утра, чтобы не было, так сказать, повода. Ну ты понял.
– Ну да. А я тут вон, развлекаюсь. Хочешь, погляди – на каталке, в коридоре.
– Че там?
– Бабуся. Что еще у нас может быть? Соседи по коммуналке только к концу праздников заметили, что бабка из своей комнаты с пятого числа не выходит. Сегодня вскрыли сами дверь, а она на полу лежит. Живая. Сколько пролежала, неизвестно, но я думаю, трое или четверо суток. Хороший такой ишемический инсультище. Непонятно, как еще дышит, блин.
– И что, никто раньше не поинтересовался? Родственников нет, что ли?
– Не-а, похоже, что нет. Соседи хоть и не совсем сволочи, но в целом будут рады. Целая комната.
– Вот оно, Новый год, новое счастье. И никто не уйдет незамеченным.
– Не, как такое не заметить? Вонь же на всю квартиру. Хоть встать не можешь, а организм-то кое-как фунциклирует, в том числе и кишечник. Представь себе. Докторшу со «Скорой» минут двадцать в сестринской выворачивало.
– Круть. Ну удачи. Я пошла.
– Давай.
Я двинулась дальше по коридору и перед лифтом как раз столкнулась с каталкой – на ней возлежала вышеописанная бабуся. Вот оно, военное поколение: несколько дней провалялась на полу с инсультом, правая сторона тела не работает, говорить не может, а в сознании. Бедное создание сопровождала санитарка с отделения. Мы вместе с каталкой кое-как втиснулись в лифт. Бабуся и правда источала ужасающий запах мочи и кала, так что хотелось поскорее выскочить из этого бесконечно застревающего на каждом этаже лифта. Она лежала, вращая осоловелыми глазами, а самое удивительное: белоснежные волосы были аккуратно причесаны и подколоты красивой старинной заколкой – вероятно, она сделала это еще тогда, когда могла это сделать. Сердце сжалось. А ведь еще полчаса назад, там, в родном приемнике хирургического корпуса, от невыносимой усталости хотелось послать первого же вошедшего в дверь человека ко всем чертям. А еще лучше, включить над Эрмитажем на весь город специальное выступление господина Левитана.
