– Опачки… А ты-то сам где находишься сейчас? А ну-ка, расскажи: это что тут, разве не загробная жизнь?
– Там же, где и ты. Там же, точно, я тебе говорю. Не понимаешь просто, как все на самом деле устроено.
– Ты спятил. Однозначно.
Дед опять рассмеялся, и в ту же секунду резкое пробуждение смешало сон и реальность: дед кое-как разогнулся, встал со своего стульчика, стоящего теперь прямо около нашей кровати, проковылял до окна и сильно хлопнул форточкой.
– Дует же, Ленок. Недавно болела. Поберечься бы надо.
Тяжелые хозяйские шторы тут же поглотили скрюченную фигуру. Тихо, никого. Слава богу, хоть комната на месте. Предметы не меняют свою форму и не улетают в неизвестном направлении.
Славка мирно сопел, волосы закрывали лицо почти полностью. Надо его разбудить. Только он, больше никто этого не поймет. Все ему расскажу, про видения и сны, про то, как все вокруг как будто вытягивается вдаль и исчезает, про деда и про тот случай с кладбищем. Пусть не сейчас. Конечно, сейчас не время. Завтра четыре операции, он сказал. Полшестого утра, последний понедельник января… Не сейчас, позже. И так головной боли хватает без моего сумасшествия.
Будильник на телефоне противно напоминал о необходимости включиться в реальный процесс бытия. Еще немного, буквально пять минут с закрытыми глазами… Через каких-нибудь полчаса бешеная скорость реальной жизни заставит отвлечься от страхов и безумия.
Последний понедельник января был знаменателен еще и тем, что прошло уже больше двух месяцев с начала мучительных поисков работы. Однако Асрян успокоила: по каким-то там канонам социальной психологии человек считался безнадежным после полугода безрезультатных исканий. Хотя казалось совершенно очевидным, что именно я и есть Мисс Безнадежность, ведь только так и можно назвать мое тупое метание из стороны в сторону. Осталась какая-то глупая надежда на авось или на невозможное чудо. Ничего нового не происходило и не произойдет: все по-старому, Славка и я в больнице, Катрин в школе. Надо было думать о весенней обуви для себя. Может быть, даже о каком-то новом пальто. В доме не хватало белья и полотенец, посуды, приличного зеркала в коридоре. Особенно раздражал старый утюг: не зная его привычек и слабостей, можно было запросто сжечь не одну медицинскую форму или школьное платье. Вопреки всему каждый вечер эти мысли улетучивались, растворяясь в грубом мужском дыхании.
Моисеевна с недовольным видом плыла по коридору навстречу. Слава богу, без пяти восемь и придраться не к чему.
– Сорокина, зайди в седьмую. Там тебе сюрприз. И повнимательнее.
Будто кто-то резко толкнул в грудь. Конечно, Полина.
Сумку я бросила в ординаторской, даже не вытащив свежую форму и судок с остатками гуляша. Ближе, ближе… вот она. Подключичный катетер, море инфузионных бутылок на предметном столике, кислород. Правая рука неестественно и безвольно заломилась, свисая с кровати. Все ясно. Еще одно было не так: запах. Воздух без «Шанель».
Она была в глубоком сопоре[2], а если проще, почти в коме.
Я вернулась в ординаторскую, вовремя осознав, что совершила ошибку, ринувшись к ней в палату без всякой информации. На этот раз настоящий инсульт: правая рука и нога не функционировали вовсе, половина лица также парализована. Моисеевна весьма красочно описала поступление Вербицкой в неврологию. Произошло это в воскресенье утром, и принимала ее заведующая неврологическим отделением, дежурившая в тот день. Доставили на своей машине, практически без сознания, сопровождал, конечно же, сын. В отделении сразу поднялся страшный шум: молодого человека сильно напрягало все, а особенно необходимость оставлять маму в пропахшем человеческими испражнениями реанимационном блоке. Полина сама общаться не могла совершенно, да и если бы могла, то была бы на стороне сына. В конечном итоге все пошло по старому сценарию: несмотря на тяжесть состояния, неврологам пришлось все воскресенье бегать вокруг моей платной палаты.
Полина пришла в себя к концу следующего дня и целых полчаса с удивлением разглядывала окружающих, не в состоянии произнести ни слова. Речь отсутствовала практически полностью. Потом сознание опять несколько затуманилось. Вот и все. Все, что ожидалось.
