В конце потянулась менее однородная публика: молодые люди и совсем сопливые девчонки, кто-то в сопровождении родственников в военной форме, желающих сразу подчеркнуть свой «не просто так» статус. Собрание увеличивалось в размерах, некоторые тут же обнаруживали своих близких на оставшихся в приемнике каталках и радовались, что самое плохое не случилось и уже точно не произойдет.
Оставшаяся толпа ринулась на штурм поста и забаррикадировавшейся там Люсинды, едва успевшей закрыть дверь на щеколду. Доктор Сорокина добежать до заветной двери так и не успела и осталась стоять в окружении каталок, в метре от толпы. Очевидно, со стороны я представляла собой не самое приятное зрелище: всклокоченные, кое-как перевязанные на затылке волосы, окровавленный халат и синие от холода ноги в рабочих сандалиях. Приемник теперь опять открывался и закрывался, так как народ много раз возвращался в кое-как припаркованные машины за забытыми документами, вещами, телефонами, и двери бесконечно хлопали, загребая снаружи ледяной воздух. На посту уже лежали предварительные списки пострадавших. Люся, успевшая принять запрятанные под столом остатки «Путинки», резко прервала неорганизованные выкрики и требования. Выдохнув всей грудью, она начала читать:
– Шесть погибших на месте, – срывающимся голосом она зачитала их пофамильно. – Двое погибших в машине «Скорой помощи»…
Дальше читать не дали: раздался истошный женский вой, самый страшный хор из всех песен, рожденных человеческим голосом. Еще один вдох, и Люсинда продолжила в два раза громче:
– Четверо в операционной в состоянии крайней степени тяжести.
В ответ тишина, потому что еще оставалась надежда.
– Остальные в тяжелом и среднетяжелом состоянии на разных этапах лечения. Информация на отделениях утром.
Какие-то дамы упали на пол между каталками, и Александра притащила из сестринской нашатырь. Несколько минут народ пребывал в крайней степени замешательства, но наконец в толпе нашелся провокатор:
– Пустите нас к детям на отделение!
Теперь уже заплаканные и совершенно потерянные лица были обращены ко мне. Настал мой черед глубоко дышать. Эх, жалко, что я не смогла разогреться вместе с Люсей.
– Там сейчас никого из ваших родственников нет. Все или в операционных, или в реанимации. Те, кто пойдет сразу на отделение, пока тут. После осмотра травматолога их поднимут на четвертый этаж, там травматология. Посещения только завтра после восьми.
Мужик в военной форме начал приближаться ко мне с явно не очень приятными намерениями.
– Да вы что, девушка? У меня там ребенок, я все равно пройду!
– Никто никого в оперблоки не пустит. Давайте не будем мешать хирургам работать, иначе вы сами навредите своим же детям.
– Мы все равно никуда не уйдем.
– Я предупреждаю всех: как только мы распределим оставшихся больных, вам придется покинуть приемный покой хотя бы для того, чтобы можно было помыть пол. Пожалуйста, кто в состоянии, подождите в гардеробе с другой стороны корпуса или в машинах.
Тут мужики в гражданском начали вторую часть мерлезонского балета: звонки «Петру Семеновичу» или «Василисе Петровне», ночные извинения, большие просьбы и «да-да, вот такие обстоятельства, не могли бы вы посодействовать». Я чувствовала себя маленькой и жалкой, старалась не останавливаться, помогая завозить пострадавших в травмпункт и готовя гипс.
Однако ждать пришлось недолго.
– Девушка, как вас там, я забираю своего ребенка в Военно-медицинскую, пропустите. Его фамилия Завьялов.
Надо собрать остатки сил. У людей горе.
– Подождите, я позвоню в оперблок и постараюсь что-то узнать.
После долгого ожидания Пашка так и не взял трубку, и пришлось тащиться наверх самой. Новости оказались нехорошими: искомого парня уже протрепанили (он был как раз из первой партии) – мозгов почти нет, безнадежная кома. Остальные трое из той же партии – кома, но с надеждой. А также мальчику Завьялову удалили разгромленную почку, зашили кровоточащую печень, а остальное так… переломы по мелочи. Возвращаться в приемник не хотелось страшно. Родитель поджидал меня прямо у лифта.
– Я не могу сейчас выкатить вашего ребенка из реанимации, это опасно. Ему пока будет лучше тут, поверьте. Подождите. Закончатся операции, и потом уже решайте все вопросы с заведующими отделениями, но это будет только утром, после восьми. Сейчас никто ни о чем беседовать не будет, пока не закончат со всеми поступившими.
Я думала, еще секунда, и он ударит меня в лицо кулаком.
– Да я сейчас бригаду привезу из Военно-медицинской! Вы не имеете права! Я в суд на вас подам! Что у вас тут за бардак такой?! Где заведующий приемным покоем, где главный врач?!
– Сейчас глубокая ночь, заведующие хирургиями все тут, но они в операционных. Поймите, транспортировка сейчас – это стресс…
– Я вообще не понимаю, почему мы общаемся с какими-то девицами! Где хоть кто-то ответственный?!
– Я терапевт, остальные, еще раз повторяю, сейчас работают…
