Но меня никто не слушал. Мужик тут же на всю аудиторию высказал предложение о нашествии телевизионщиков прямо с самого утра на всех этих жуликов и взяточников в белых халатах. А мое место под солнцем в ближайшей перспективе оказалось четко ограничено «небом в клеточку». Мне страшно захотелось ударить эту омерзительную личность, но за его спиной начали махать руками многие другие, также решившие за несколько последних минут, что именно я, а также вся эта старая немытая больница и есть причина ужасного горя. Почему-то в голове воскресли картинки репортажа о землетрясении в Японии: преуспевающая женщина потеряла всю семью и ушла работать в передвижной госпиталь санитаркой. Да так и осталась на всю жизнь в белой материи.
Толпа практически зажала меня в угол, кто-то плакал, кто-то кричал и ругался, а я продолжала монотонно объяснять про операции. Никто не слушал, так как мужик успел за короткое время сплотить вокруг себя всех остальных. Народ уже и не думал, что с детьми или родственниками, – виновные были обнаружены, и теперь строились многоэтажные планы по восстановлению вселенской справедливости.
Я обернулась и увидела, что лифт все-таки сломался. Вывоз загипсованных или просто зашитых людей на отделение прекратился. Люся отчаянно жестикулировала мне с поста, но о чем – мне уже совсем не хотелось знать. Все звуки слились в одной противной тягучей ноте, почему-то всплыла мысль о всепроникающем космическом шуме. Очень давно кто-то рассказывал интересное: великий шум, голос самого важного, сути бытия…
Из-за поворота, ведущего в конце коридора к лестнице, вывалился мерной походкой заведующий травмой. Вот о чем Люся жестикулировала, наверняка вызвала его для подкрепления. Конечно, есть разница: сопливое, посиневшее от холода существо (дверь так и не закрыли до конца, продраться сквозь окопавшихся между каталками родственниками и самой закрыть приемник я просто не смогла) и двухметровый пятидесятилетний мужик с тяжелыми руками и твердым взглядом.
– Так, господа, попрошу минуточку внимания. Ваши дети, или у кого еще родственники были в легковых машинах, пока все в операционных или в реанимации. Остальные, кто может подождать, тут. Сможем пустить только к восьми, а в данный момент протекает сложный период лечения – вы можете помешать. Обещаю: ровно в восемь всех пустим. Кого-то, может быть, уже на отделение переведут. Кто останется в реанимации – на тех можно будет через стекло посмотреть.
Главный провокатор несколько притих, но все равно попытался вставить слово:
– Я хочу своего ребенка перевезти в Военно-медицинскую прямо сейчас. Это мое право. Если мне его не отдадут, я подам в суд.
Михайло Григорьевич, безусловно, имел гораздо больше выдержки и опыта, чем я.
– Фамилия вашего ребенка.
– Завьялов. Стас Завьялов.
– Так вот, господин Завьялов, ребенок ваш сейчас только с операционного стола, у него кровоизлияние в мозг и множественные повреждения внутренних органов. Я прямо сейчас напишу докладную о том, что сегодня сколько там?.. в четыре часа утра я заверяю своей подписью невозможность перевода Станислава Завьялова в связи с тяжестью состояния и, как следствие, нетранспортабельностью. Вложу в историю болезни, а потом хоть все отделение увозите.
Мужик опять задумался, как-то даже уменьшился в размерах и наконец стал похож на всего-навсего сильно переживающего отца. До этой минуты казалось совершенно очевидным: желание засудить кого-то из нас было ему гораздо важнее, чем жизнь пацана. Остальные тоже притихли, какофония теперь звучала не так громко и более минорно, со всхлипываниями, тихими просьбами посидеть тут до утра. Теперь осталось только время, время до восьми утра, еще несколько часов.
Наконец-то починили лифт и закатили бабусю с огромным гипсом на ноге. Я очнулась и, воспользовавшись образовавшимся небольшим свободным пространством, двинулась между людьми и каталками, скользя по грязному полу в направлении двери: она так и продолжала периодически хлопать, захватывая холод.
