Притворись, что мы вместе полностью

– Ну, значит, помяли… Ну, значит, сегодня поспим…

– Эгоист вы, Семен Петрович. Никакого сочувствия.

– Ничего, еще молодые, здоровые… А что, умерших-то много?

– Наутро было восемь. Пойду схожу в реанимацию, узнаю. Мужики в форме в коридоре были?

– Не было вроде никого.

– Отлично.

Я выскользнула в пустой коридор и поднялась на третий этаж по лестнице. В реанимации никто и не думал о сне, и мне стало стыдно за свое жуткое разбитое состояние. Один из четырех парней, кого первыми закатили в оперблок, уже умер. Нетрудно было догадаться, что фамилия погибшего мальчика – Завьялов. Остальные трое находились в тяжелой коме. Пашка сидел в отсеке для послеоперационных с черными кругами под глазами и потухшим взглядом. Вид его сразу дал ответ на мои еще не заданные вопросы.

– Остальные трое из первой партии имеют на остатке такое количество серого вещества, что прогноз такой: не лучше ли к отцу нашему, чем в инвалидное кресло… какать, писать и есть из ложечки. Еще шесть человек уже после трепанации, остались трое на очереди. Про животы я уже не говорю: четверо с разрывом печени и прочей хрени, две почки пришлось убрать… да, еще нога у шофера уже шестой час по кусочкам собирается. Еще двоих Сухарев с переломом позвоночника помогал. Остальное не в счет уже. Ленка, надо бросать курить… Спортом, что ли, заняться? Тяжко стало. Еле сижу, блин. Как дед старый.

– Да, знаешь, я вот не курю, а все равно все болит.

– Что это мы? Все уже, в тираж вышли, что ли?

– Наверное, Паша. Хиляки. Вон, смотри на заведующего травмой. Ни в одном глазу. Вот это поколение… Не то что некоторые.

Запах в реанимации всегда был неприятный, а теперь, после такого дежурства, от него невыносимо тошнило. Монотонный шум аппаратов искусственного дыхания навевал тоску и мысли о полной бессмысленности всего, что пережито за ночь. Но это не так. Кто-то останется жить. Может быть, даже соберут ногу, и водителю автобуса не придется покупать протез.

Надо верить. Хотя все равно обидно. Как же невыносимо обнаружить Вербицкую в таком состоянии сегодня ночью! Вот так вот: без памяти, с выражением дурацкого детского любопытства на лице, в халате и тапочках. Не пойду. Не могу, устала.

Увидеть Славку раньше обеда я и не надеялась, звонить было бессмысленно. Написала ему эсэмэс: «Подожду с ребенком дома». Запихав в сумку перепачканную кровью форму, я вышла из приемника. Небо стало почти чистое к утру – готовилось встретить новый день и солнце. Я плюхнулась на скамейку в больничном скверике. Вокруг все замерло и покрылось серебряной паутинкой. Покой и счастье.

Чтобы каждый день стал похож на предыдущий. Чтобы спокойно, без приключений наконец. Надо теперь как-то вернуться в реальность. Надо выстроить план на сегодня. Оценим для начала содержимое кошелька, тем более что зарплату ждать целую неделю. Кое-что осталось. Классно! Что там у Славки в кошельке, интересно?.. Нет, неинтересно. Интересней, как я буду его спрашивать о деньгах после двенадцати трепанаций. Хорошо, Вовка купил вещи Катрине на весну. И уже почти месяц больше ничего не приобретал. Ничего. С голоду не умрем. Конечно, не умрем. Когда теперь платить за квартиру, надо бы узнать…

Так хорошо тут, на скамейке. Тихо, морозно, ветра нет. Ни одна веточка не шелохнется. Вот такой подарок после бури. Нужно позвонить Костику, предупредить, что не приедем, а потом двигаться за Катериной.

В сумке все перемешалось, и почти пять минут ушло на поиски телефона. Костик, видимо, ждал от нас звонка и сразу взял трубку.

– Костя, привет. Слушай, мы не приедем. Славка в операционной, у нас тут ДТП тяжелое было. Еще три трепанации осталось. Сам понимаешь.

– Да я уже слышал. По телику утром показали. Адское месиво. Так и подумал, что не сможете.

– Жалко. Моя мелкая так к вам собиралась. Точнее, к вашей собаке. Сейчас выслушаю все, что она о нас думает.

– А может, заберешь ее, такси вызовешь да приедешь?

– Какое такси, Костик?! Ты уже, смотрю, совсем буржуй стал. Несколько купюр в кармане, а до зарплаты – сам понимаешь.