Я развернулась в направлении родной терапии. Так хотелось еще разок поцеловать Славку, растревожить черную шевелюру, но все же, все же… Обогнув терапевтический корпус, я плюхнулась на ту самую скамейку, где вчера ждала такси. Ведь так и не добралась до Асрян, оставив верную подругу в полном неведении и недовольстве. Заведующая сегодня должна была находиться на совещании, так что торопиться не имело смысла. Я откопала в сумке запрятанную сигаретку и с большим удовольствием затянулась. Утренние мысли протекали реальнее и четче. Конечно, это не история Ромео и Джульетты, и на моих ногах тяжелые свинцовые сапоги. Что ж, пусть так… Пусть это кончится, не успев разгореться, или пусть продлится долго… финал неизвестен…
На отделении было скучно. Каждый раз, проходя мимо еще пустующей седьмой палаты, я вспоминала рассказ Валентины Арнольдовны и теперь уже четко понимала, что новая встреча не за горами. Она вернется. Она никуда не переедет. Не станет бороться с сыном, не станет ругаться и топать ногами, не станет разбивать этот хрустальный замок вокруг себя. Петля вокруг шеи будет только затягиваться.
Жара не отступала, новенькие кондиционеры обеспечивали дисциплину на отделении: никто не шлялся по территории или по другим этажам, все сидели в палатах и дышали прохладным воздухом. Я перебирала свои истории болезни, отчаянно борясь с надвигающейся дремой. Мартиросова – диабет. Дружим с ней четыре-пять раз в год по причине полной невозможности соблюдать диету. Глупо, но ей весело. Любит большие армянские застолья. Стафеева, бывшая балерина – Базедова болезнь. Дама болела, потому что это был модный, благородный, даже, можно сказать, возвышенный диагноз. Все равно что маленький, но важный нюанс в наряде, как сумочка из крокодиловой кожи или роскошная золотая брошь на строгом кашемировом жакете. С этими больными всегда было весело и забавно. Я любила их легкой любовью, не требующей сострадания, и они отвечали взаимностью. Особенно смешно было наблюдать моих подопечных перед самой выпиской: Стафеева неизменно уносила с собой огромную банку аджики и кучу рецептов пирожков с мясом, Мартиросова же, сидя на кровати, пыталась внедрить в жизнь элементы йоги. От этой культуральной мешанины веяло жизнью и радостью, а в седьмой, еще совсем недавно, даже «Шанель» не могла перебить запах надвигающегося несчастья.
После обеда, как только я включила разрядившийся сотовый, Асрянша потребовала новостей. Доктор Сорокина вяло отбивалась и так и не набралась мужества хотя бы немного приподнять завесу тайны. Положив трубку, почувствовала себя совершенной предательницей и в то же время совершенно четко поняла, что пока это единственная тема в моей жизни, в которую я не хочу посвящать даже самых близких.
Около четырех часов Славка уже тарахтел под окнами нашего корпуса.
– Ну что ты копаешься? Поехали.
– Слав, только мне надо дома появиться вечером. Не могу сегодня остаться.
– Ну хоть на часок. Я сегодня оперировать толком не мог. Руки дрожат, мысли убегают. Представляешь! А знаешь почему?
– Почему?
– Потому что ты. Как пылесос.
– Фу, не романтично.
– Ну тогда как там? Черная дыра, вот. Затягиваешь в себя. Мне кажется, я даже знаю, о чем ты думаешь. Прямо сейчас.
– И мне так кажется. Погоди-ка… Ты че, Вячеслав Дмитриевич, влюбился, что ли?
– Ну. Представляешь, угораздило. Засосало.
– Да уж, не повезло.
Славка вылез из машины и картинно открыл передо мной дверь.
– Господи, Слава, оставь мне хоть немного репутации, блин.
В ужасе от того, что все пять этажей нашего корпуса с большим интересом наблюдают милую зарисовочку, я быстро плюхнулась на сиденье. Добравшись до Славкиного логова, я рассчитывала вернуться часа через три, однако, когда я пришла домой, часы в телефоне показывали двенадцать. Из родительской комнаты доносился звук телевизора, в других комнатах свет был выключен. Значит, все зависли у папы на голове. За двадцать восемь лет совместной жизни у родителей так и не появилось своего отдельного угла, потому что практически сразу после нашего переезда из общежития их комната превратилась в место отдыха и приема гостей.
На кухне сидел Вовка. Хотелось закрыть глаза, а потом открыть и увидеть, что никого нет.
– Лен, привет.
Я старалась как можно дольше снимать туфли и разбирать сумку в прихожей. Все равно глупо, еще как минимум час от сна будет украден. Настроение резко испортилось, смена декораций оказалась невыносимо противной.
– Привет.
Я плюхнулась на кухонную табуретку.
– Вова, ты зачем пришел? Уже ночь, я страшно хочу спать, завтра на работу. И я тебя умоляю: не начинай, ведь уже все сказано-пересказано. Нового ничего не добавишь все равно.
– Лен, отец сказал, что Катька приезжает к концу недели. Я тебя прошу, хоть послушай. Я сам во всем виноват. Знаю, ты меня сейчас видеть не хочешь, но давай ради нее попробуем.
