Сильвия ответила, что истории эти она пишет только для себя и родных, и Цецилия кивнула. Она и сама часто что-нибудь рисовала для себя, не на продажу, так что ей это было понятно. Джози прочла рукопись дважды; у нее не было братьев-сестер, и она погрузилась в историю семьи Падавано с не меньшим увлечением, чем Иззи.
Казалось, истории заполнили уже каждый уголок пока еще не обустроенного дома, а сестры вспоминали всё новые случаи. Они делились воспоминаниями, чистя стенные шкафы и расставляя кастрюли со сковородками. Иногда кто-нибудь из них припоминал смешное происшествие, а Иззи и Джози добавляли подробности, словно сами были его участницами.
Как-то раз они, сидя на полу гостиной, ужинали пиццей, и Эмелин сказала:
— Все эти истории заставляют меня вспомнить, какой я была. В основном в них речь о вас… — она кивнула на сестер, — и Джулии, но я вспоминаю все свои тогдашние мысли и чувства.
Сильвия и Цецилия улыбались, поощряя ее к продолжению. Эмелин редко говорила о себе, уделяя больше внимания окружающим. Она часто приводила домой детсадовских малышей и возилась с ними до прихода задержавшихся родителей. По натуре домоседка, вечера она охотно проводила вдвоем с Джози. Объединение двух домов (Иззи называла его супердуплексом), предлагавшее больше простора и комнат, населенных теми, кого она любит, подходило ей как нельзя лучше.
— И какие это были мысли и чувства? — спросила Иззи.
Уплетая пиццу, она сражалась в шахматы с Уильямом, единственным взрослым в семье, соглашавшимся на партию с ней в ее любимой игре. Иззи неизменно проигрывала, но старательно скрывала досаду, а Уильяму нравилась игра, в которой соперничество двух сторон за жизненное пространство напоминало ему о баскетболе.
— Я вспомнила, как сильно хотела стать матерью, — сказала Эмелин. — Ничего другого мне было не нужно.
Уильям привстал, собираясь выйти из комнаты. Разговор принимал слишком личный характер, а он всегда старался быть тактичным, оставляя сестрам их секреты.
Эмелин покачала головой — мол, нет-нет, сиди, и он остался на месте.
— Прошлой ночью мы с Джози говорили об этом. — Лицо ее пылало. — Мы собираемся подать заявление на опеку над новорожденными. Малышами, которые нуждаются в любви.
Джози сжала ее плечо.
— На практике это будет так: на два-три месяца мы берем на себя заботу о малыше, рожденном матерью с наркозависимостью или девочкой-подростком, затем патронажный совет возвращает ребенка биологической матери или подыскивает ему постоянный дом. Согласно исследованиям, — Джози, поклонница исследований, оживилась, — шансы младенца на здоровую благополучную жизнь увеличиваются примерно на пятьдесят процентов, если в первые три месяца жизни ему улыбаются и берут его на руки всякий раз, как он плачет.
— Чудесно! — сказала Сильвия. — Прекрасная идея, Эмми!
Цецилия расплылась в улыбке, глядя на сестру и Джози.
— Правильно! Надо найти малышовую качельку, которая так нравилась Иззи.
Девочка хмыкнула, бросив взгляд исподлобья:
— Говорят, младенцы хнычут с утра до ночи.
— Обещаю не делать из тебя няньку, — сказала Эмелин. — Ребенок будет спать с нами, ты его даже не услышишь.
— Тогда ладно, согласна.
Оформление статуса приемной семьи прошло быстро. Эмелин и Джози опасались отказа — иногда в магазине они ловили на себе неприязненные взгляды, некоторые родители забрали своего ребенка из детского сада, в котором воспитательницы-лесбиянки, — но патронажный совет, загруженный донельзя, был только рад заполучить опекунов с отличной репутацией и большим опытом в уходе за детьми. В конце лета Эмелин ходила по отремонтированному дому, устроив крошечного мальчика в переноске-кенгуру.
Сильвия будет вспоминать то время как благодатное. Супердуплекс из двух домов, с его необычной планировкой, отражал необычный облик семьи Падавано — вернее, того, что от нее осталось. Сильвия, ее сестры и Уильям строили свои жизни по собственным, удобным им меркам. В огороде на заднем дворе вперемешку росли овощи и цветы. Цецилия превратила мансарду в доме Эмелин и Джози в дополнительную студию, поскольку ей нравился свет в комнате. Эмелин же в доме Цецилии соорудила сушильный шкаф для трав и цветов из сада. Повсюду стояли детские качели, бутылочки и колыбели. В прачечной Эмелин Уильям хранил свои инструменты, у них с Сильвией были ключи от всех дверей. Кухонная утварь, посуда давно уже перемешались, поскольку все ели вместе и зачастую на лужайке, посуду мыли тоже совместно. В каждом доме у Иззи была своя комната, и она довольно причудливо перемещалась из одной в другую: если засиживалась за увлекательной книгой, то ночевала у Эмелин, потому что там в спальне лампа у кровати была поярче, когда же у матери случался пробел в ухажерах, то спала дома.