— Мы же договорились, что ты приходишь после обеда, не спрашивая. В случае внезапных изменений в моих планах я должна звонить и предупреждать. Так в чем же дело? Случилось что-то?
Филипп отчаянно сражался с мыслями.
— Филипп… Что такое?
Он ответил не сразу. После очень длинной, хотя на самом деле максимум четырехсекундной паузы он залез в карман штанов и вынул флешку.
— Ты бы почитала? — спросил он едва слышно.
— А что это? Ты что-то написал?
Словно она не знала.
— Вроде да. То есть — да. В то время, когда… Ну, у тебя… Но это… такое странное что-то. Сплошные… глупости. И я еще не закончил, — он говорил все еще очень тихо. — И нет начала. Вроде как. И конца тоже.
Тетя улыбнулась и взяла флешку.
— Ты правда хочешь, чтобы я это прочитала?
Ну разумеется, она отчаянно старалась выкрутиться.
— Нет, необязательно. Если ты не хочешь, то…
— Очень хочу. Спасибо.
Филипп чувствовал, что у него подкашиваются ноги.
Он должен еще что-то добавить, извиниться за то, что скрывал правду, или, проще говоря, темнил. Но у него вырвалось только быстрое и короткое:
— Ну, я поеду. Пока, тетя!
Он вскочил на велосипед — и был таков.
— Привет, Филипп! Наверное, нам нужно будет что-то изменить в графике прогулок? Ведь завтра начинается школа, да? — с порога спросила тетя Агнешка.
Она взяла у него велосипед и подала поводок, на другом конце которого бесновался от радости Бодек.
Ни слова о тексте. Ни словечка. Даже выражение лица у нее было такое же, как всегда. Это было настолько ужасно? Он выставил себя дураком. Облажался. Стыд, позор и впору помереть. Прощай, мир!
Он твердо решил, что не будет спрашивать. Даже если от этого будет зависеть его жизнь.
— Посмотрим. Первая неделя всегда так себе, — ответил он. — Хотя я ведь могу приходить после школы, это не проблема. Вместо того чтобы сразу идти домой, я буду приходить сюда, а домой возвращаться немного позднее.
Он хотел этого из-за Бодека. Только и исключительно. Потому что писать — это уже в прошлом. Сотни световых лет назад. В этом он был уверен.
Тетя вздохнула:
— Ну, не знаю, как на это посмотрят твои родители. Еще обсудим, окей?
Что-то было не так.
Все ясно. Тетя пришла в ужас от его графомании. Любой бы пришел в ужас.
Филипп кивнул, что окей, и пошел с Бодеком на долгую-долгую прогулку на луг. Если бы он мог, то растянул бы ее до бесконечности. И в то же время больше всего ему хотелось примчаться назад на Голубую улицу и закричать: «Ну и что? Ну и что??? Скажи, наконец, что ты думаешь о той ерунде, которую я написал! Полная чушь, да?»
Когда он вернулся, минут через сорок с небольшим, в гостиной на круглом столе его уже ждали большой кусок шарлотки и сок. А рядом на стуле ждала тетя, потягивая кофе из кремово-голубой чашки.
Рядом с чашкой лежала флешка.
Тетя улыбнулась своей обычной улыбкой и сказала:
— Ну, садись. Хочешь шарлотку?
— Конечно, — ответил Филипп и плюхнулся на стул.
Некоторое время они молчали. Филипп отломил вилкой кусок пирога и поднес его ко рту. В эту самую секунду тетя сказала:
— Я прочитала.
Рука Филиппа зависла в воздухе. А потом отправилась обратно к тарелке, с нетронутым куском шарлотки.
Что могла означать эта пауза? Почему тетя не продолжает? Почему не развивает тему после этого невозможно короткого вступления? Караул!!!
— Я прочитала, — еще раз произнесла тетя, словно существовала вероятность того, что он не услышал этого с первого раза, — и считаю, что это очень… очень… интересно.
«Интересно», — повторил про себя Филипп. И у него в животе потеплело.
— И думаю, что ты должен это закончить. Обязательно. — Тетя снова сделала короткую паузу, на этот раз для глотка кофе. — Мне очень нравится этот рассказ. Он такой… такой твой.
«Ну не соседа же», — промелькнуло у Филиппа в голове.
— Он твой, потому что многое рассказывает о тебе. И о… других. Отличное воображение, но это меня не удивляет.
«Ага», — подумал Филипп, и неизвестно почему тепло в его животе превратилось вдруг в ледяной колючий холод.
Тетя снова прервалась на глоток кофе.
— Интересные идеи. Эта комната, полная плюшевых игрушек, например… Но не только. Это твоя история, но она понятна и другим. Это важно. Очень важно. Можно писать о своем мире, но нужно помнить, что твой рассказ может прочитать кто-то, кто тебя не знает, и он тоже должен его понять.
«Понять. Должен». Филипп чувствовал, что тает, как кусочек масла на сковородке, как леденец на языке, как снежный шар летом. Или даже как снеговик. Потому что он был ошеломлен, он не все понимал, но общий смысл и суть — кажется, да.
И от радости ему хотелось бежать до Отвоцка и обратно.
А ведь это было всего лишь обычное ТСЧ, к тому же без начала и конца.
— Но пунктуация молит небеса о мщении! Собственно, и молить-то не может, потому что ее почти нет, — добавила тетя.
— Ну точки, допустим, есть.
— И на том спасибо.
— Просто мне так лучше пишется. Быстрее. Я могу сразу записать то, что приходит в голову. Но я потом это поправлю. Добавлю эти запятые. И дам тебе на проверку, хорошо?
— Хорошо.
Они немного помолчали.