– На всех разводных мостах на асфальте нарисовать по фаллосу, это будет символизировать, что любовь поднимается ночью, несмотря на разводы, – пояснил пес, погасив вспыхнувшее было непонимание в глазах своей сотрудницы, которая не успевала за ходом его мыслей. – В кино крутить фильмы о любви. По радио – песни! – кричал Шарик. – На луне нарисовать знак инь и янь!
– Можно еще на Марсе, – принесла и поставила ему на стол ароматную чашку и бублик с маком.
– Далековато, – захрустел он удовлетворенно угощением.
– Кто-то звонит, возьми, пожалуйста, трубку, – закинул Шарик ноги на стол и мечтательно посмотрел в окно. – Кто это?
– Ненависть спрашивает, сможем ли раскрутить измену? – зажмурилась Муха, и перед ее глазами по голубому океану поплыли Мальдивы.
– Кот, ты не видел мой кошелек? – рылся я в карманах пальто, не находя своего лопатника.
– Хозяин, – отошел на расстояние моей вытянутой ноги, – я его взял случайно вчера.
– И что?
– Что, что, – виновато махал он хвостом, – деньги спустил на одну крошку, крошку-кошку. Неужели подобного у вас никогда не было? – говорил он со мною на «Вы», это значит держал на дистанции.
– Нет.
– В таком случае вы очень скупой человек.
– Просто хозяйственный. Может, не встретил такой, которая бы того стоила, – повесил я обратно пальто.
– Значит, она тоже не встретила, – вздохнул Том.
– Да, выходит. Так где ты их прокутил?
– Если бы я знал. Ты же знаешь, деньги уходят, не прощаясь. Если бы они умели болтать, я бы уговорил их остаться.
– На самом деле у них есть свой язык. Просто не все его знают.
– Да какой же?
– Деньги говорят на иврите.
– Тьфу на них, разве это были деньги? – разлегся на ковре кот.
– Что бы ты в этом понимал, Том?
– Только то, что они питаются душами, прожорливые зеленые крокодилы, стоит только им схватить вас за руку. Я знаю, как впечатлительны люди, шуршите листвой интимности, вы уже неизлечимы, во всем вам мерещится прибыль, даже в любви, даже в любви к животным. Я же знаю, что некоторые нас разводят, чтобы потом продать. Медали, выставки, всем нужна родословная. А жизнь проходит, как пустая порода, никаких тебе ценностей.
– Жизнь это факт, как бы мы ни отрицали, без денег она скупа.
– Возможно, ты прав, в любом случае я тебе их отдам. Найду и отдам.
– Найдешь. Не смеши меня.
– Хорошо, давай отработаю.
– Ты же ленив, как сто сорок тюленей.
– Болтать я умею, я расскажу тебе притчу, из собственной жизни.
– Валяй. Это будет самая дорогая притча в моей жизни, надеюсь, она того стоит, – сел я напротив него.
– Да. Из личного опыта. Дело было весной, еще до того, как ты меня подобрал. Я жил тогда с Билли. В растаявшей куче снега, ставшей сборищем мусора, как будто там от нечего делать чьи-то глупые руки перевернули урну с бумагой и пеплом, нищий своим зорким взглядом, брошенным с лица, приплюснутого, как алюминиевая банка, поднял пятитысячную купюру. Билли – счастливчик, – промурлыкал рыжим голосом я. – С ума сойти, пять тысяч одной бумажкой. Я никогда не трогал денег такого размера, поднял ее к свету, солнце погасло от зависти к целому состоянию. Ему завидовал бог, да и все позавидовали, наверное, кроме меня, которому он ее протянул. Я понюхал лакмусовую бумажку успеха с недоверием: – Гуляем сегодня?
– А как же! – Купюру обтер об пальто, найденное в прошлом году, сложил в карман, но потом вспомнил, что в нем дыра больше, чем рана в моем здоровенном сердце, пришлось зажать в кулаке, первой мыслью было нажраться от пуза, или сначала похвастаться перед другими бомжами, или начать копить и положить все в банк.
– У тебя же нет паспорта! – следил я за ходом его мыслей.
– Может, отдать все подруге?
– Терезе?
– А что? Она бы припрятала в надежное место.
– Я знаю это место, под лифчиком. Я бы не стал доверять ей. Ты хоть хозяин, но не барин, а впрочем, делай как хочешь, – продолжая, сам по себе решил прогуляться Том и начал вылизывать свою шерсть.
– Я и раньше предполагал, что Тереза мне изменяет, – представил Билли, что будет, когда Колин, так звали ее дружка, начнет раздевать и лапать неповторимую мою кралю. Как упадет купюра тяжелым камнем, как Колин, обо всем забыв, отбирая у нее деньги, начнет несчастную Терезу хлестать по щекам, мою бедную дуру. И в конце концов, переспав с ней на скорую руку, он завладеет ее волей, они помирятся и все пробухают. Больше всего на свете Билли не любил женских и детских слез. «Нет, деньги ее погубят, – рассуждал про себя, – а меня доброта». Так подумав, он снова развернул бумажку, понюхал – не пахнут, хотя нашел их в таком дерьме, а они не пахнут, надо же. И тут же заметил – чернилами в уголке выписан телефон. «Может, это хозяин купюры», – заговорила во нем совесть. Откуда у меня, у бомжа, совесть-сука, она проснулась, начала меня донимать и повела в телефонную будку. Хотя раньше туда я заходил только справить нужду или погреться. Нашел в кармане монету, набрал номер:
– Алло. Кто это? – пробасил голос бугристый, неровный, словно дорога в деревне.
– Я? – забыл он свое полное имя.
Все его звали просто Билли. Кто знает, откуда это повелось.
– …я, Билли Франко.
