– Что ты там вякнул? – Портакианец склонил голову к плечу, воззрившись на меня ярко-желтыми глазами. – Ты хоть понял, в какие проблемы влез?
«А, правда, Сети. Ты хоть понял, в какие проблемы ты только что влез?»
Я закатил глаза. Снова расшаркиваться перед кучкой безмозглых кретинов, вообразившись себя хозяевами жизни? Нет уж, благодарю покорно. Хватило уже. По самые уши.
– Повторюсь: если не хотите проблем, то испаритесь. Вместе со своим корытом.
Я не сделал ничего, что могло бы насторожить или испугать их, но почему-то после моих слов, вся шайка напружинилась и перестала скалиться.
– Где Мама? – спросил портакианец.
Я усмехнулся.
– А сам как считаешь? – И кивнул в сторону Храма. – Поищи внутри. Может, соскребешь в одну кучку.
Стоило ожидать, что такая новость головорезов не обрадует, но и я не старался гладить их по шерстке. Отчего-то, и мне самому невдомек отчего, глядя на то, как все больше темнеют от недовольства пиратские рожи, я испытывал удивительное и в той же степени мрачное воодушевление. Никаких больше ограничений и уловок, только мы с Эйтн вдвоем против банды пиратов. Куда уж лучше?
Тем не менее подвох в ситуации нашелся. Неочевидный, но как очень скоро выяснилось, вполне серьезный.
Едва пираты сообразили, что сталось с их ненаглядной предводительницей, их и без того не слишком дружелюбное настроение испортилось окончательно. Бластеры повыскакивали из кобур и нацелились, как это ни странно, исключительно в мою сторону. Эйтн они, похоже, из списка угроз вычеркнули.
Сине-зеленая лангутти гневно взвизгнула:
– Каюк тебе, лейрово отродье!
Я не стал пенять ей на отсутствие воображения в плане ругательств, лишь приготовился дать жесткий отпор. Тени, что кружили вокруг, точно невидимые для постороннего глаза, но голодные гончие, сами, казалось, подстегивали, чтобы их пустили в ход. Зачерпнув из общего потока, я приготовился соткать себе щит. Как вдруг уловил отзвук некой аномалии, реявшей вокруг пиратов сумрачным облаком. И облако это чудилось каким-то знакомым…
– Сет, ты чувствуешь это?
Не на шутку растерявшись, я повернул голову к Эйтн.
– Ты тоже?
Она с опаской во взгляде кивнула и перевела внимание обратно на шайку впереди.
– Что Мама Курта с вами сделала?
Судя по слегка вытянувшимся физиономиям, пираты растерялись не меньше нашего. Портакианец первым перевел бластер в сторону Эйтн:
– Что ты несешь, женщина?!
– Хватит трепаться! – выкрикнула сине-зеленая. – Пали!
Что ж, она вполне могла выстрелить, и кто знает, чем бы тогда эта история закончилась. Хорошо, что я не привык пускать события на самотек и, потянув за нужную теневую ниточку, заставил аномалию себя проявить.
Совру, если скажу, будто совсем не ожидал ничего подобного, и все же приятных впечатлений не получил. Скорей уж наоборот.
Пиратов перекорежило. Каждого. Одновременно. Но при этом на свой особый лад. Портакианец смачно рыгнул и, (от удивления, должно быть) выронив бластер, схватился за живот и сложился пополам. Дамочки, что составляли ему компанию, томно вздохнули, как от переедания, и тоже скорчились, завязались узлом или повалились на бок, не в силах стоять на ногах. Трое курсу и зуллан же наоборот выгнулись дугой, выпятив и без того объемистые животы так, что те, казалось, вот-вот лопнут.
Ни я, ни Эйтн при этом не проронили ни звука. Только смотрели, как завороженные, за жуткими корчами. Испытывай я к пиратам чуть меньше отвращения, наверное, посочувствовал бы им.
Первой сдалась сине-зеленая лангутти.
Несколько раз согнувшись и разогнувшись, она вдруг замерла, запрокинула голову и, уставившись в темное небо незрячими глазами, громко заорала.
Вопль, разнесшийся над зеркальным кварцем, полнился не только вполне очевидной болью и ужасом, но и некими скорбными нотками, сожалением по чему-то, что пошло не так. И, чего греха таить, пробирал до мурашек.
Оборвался он так же внезапно, как и начался, с нестройным переходом в абсолютное молчание, как если бы некто перерезал внутри лангутти голосовые связки.
Короткий миг ничего не происходило, затем же из по-прежнему широко распахнутого рта пиратки кое-что вылезло.
Длинные, окрашенные свежей кровью, усики сгибались и разгибались, сворачивались и распрямлялись, осторожно ощупывая воздух. Тонкие и очень хрупкие на вид, они напоминали антеннки молодого растения, еще только познававшего жизнь.
Мы с Эйтн переглянулись и, не сговариваясь, отступили назад.
– Не хочется нагонять жути, но это то, о чем я думаю? – спросила она.
Будто среагировав на ее голос, усики резко застыли и вмиг сделались твердыми и узловатыми, точно длинные прутики или… паучьи лапки.
