Призови имя мое полностью

Ответив посильно недугующим сомнением и противоборствующим возражениями и с правой и с левой стороны, нужно приступить к недоконченному, взяв слово из благовествования евангельского, которое говорит: Господи, не доброе ли семя сеял еси? Откуда убо возрастоша плевелы? Ибо, как невозможно не подкрадываться злу к добру, так и к этому священному умному деланию приплетается прелесть, подобно плющу к дереву. Прелесть же берет начало от мнения и самочиния, врачевство которым – смирение, исследование Священного Писания и совет духовный, а не уклонение от обучения умному деланию. Ибо св. Григорий Синаит говорит, что не должны мы бояться или сомневаться, призывая Бога; если же некоторые и совратились, повредившись в уме, то знай, что они пострадали от самочиния и высокоумия. Причина же высокоумия заключается в безрассудном и безмерном посте, когда постящийся думает, что совершает добродетель, а не для целомудрия постится, как сказал св. Дорофей. К тому же дает повод и уединенная жизнь. И, опровергая первую причину, этот святой говорит: потому-то царским путем всегда и должен идти безмолвствующий, так как излишествующему во всем всегда легко сопутствует мнение, которому преемницей бывает прелесть. Отсекая же вторую причину, говорит: сильным и совершенным подобает единоборствовать с бесами и обнажать на них меч, то есть слово Божие. Самый же вид и дело прелести заключается во вражеском участии в похоти внутренних чресл и, во-вторых, – в призраке в мечтании ума. Предостерегая от первого, он говорит: хотя враг внутри чресл и покушается, по своему желанию, показывать вид духовного, вместо теплоты духовной наводя свое жжение и вместо веселия возбуждая радость бессмысленную и сласть мокротную, и побуждает признавать свою прелесть как благодать действующую, но время и опыт и чувство обнаруживают его. Показывая же опасность второго, научает, говоря: ты же, когда безмолвствуешь, никогда не принимай, если что увидишь чувственно, или умно, вне или внутри, хотя бы то был образ Христа, или Ангела, или вид святого, или свет, или огонь и прочее. Здесь опять оживает претыкатель и, набросившись, сделает умное делание причиной прелести.

Думают, что прелесть внешнему пению не может примешиваться. Однако несомненно то, что во всяком делании, – в пении ли или в молитве, одинаково прелесть имеет место у неискусных делателей, как сказал св. Иоанн Лествичник: «Испытаем и рассмотрим и измерим: какая сладость происходит в нас при псалмопении от блудного беса, какая от духовных слов и от заключающейся в них благодати и силы». И еще: «Поя и молясь, наблюдай приходящую сладость, чтобы она не была растворена с отравой». Смотри же, не одинаково ли касается прелесть поющих, как и обучающихся молитве; но так как не знающие умного делания одну только имеют заботу – окончить песненное правило, о помыслах же злых и кипении похоти не заботятся, то по этой причине они и не сознают, когда похоть сама по себе кипит и когда возбуждается к сладострастию вражеским участием, и не знают, как его избежать. Но, как говорит Писание, голоса врагов слышат, и принимают удары от них, но кто враги и почему они нападают – того не знают, хотя и на хребте их, лучше же сказать, на лице делают грешницы беззаконие. Поняв из этого, что не умное делание бывает причиной прелести, но одно наше самочиние и высокоумие, не следует нам избегать его, ибо оно не прелесть нам приносит, а, наоборот, открывает умные очи к различению и познанию прелести, которую никто не может понять вовеки, не обучившись этому священному умному деланию, хотя бы он был и превеликий постник и безмолвник. Полезно же знать делателям и о том, что если когда-нибудь теплота, поднявшись от чресл, сама по себе, без помыслов блудных, и дойдет до сердца, не должно ужасаться этому, ни малодушествовать, но только одним изволением и умом отвращаться от нее и, как непотребную, прогонять обратно. Но если кто примет ее или помыслит как благодатную, – прельстится.