Всякий раз, когда Рафи гостил в поместье, он читал вслух «Ромео и Джульетту». Он мог бы запросто рассказать трагедию наизусть, но Билл просил, чтобы Коллинз именно читал. И Билл, и Рыжий внимательно вслушивались в голос Рафи, koi да тот дошел до скорбной сцены в склепе и гибели влюбленных. Билл полулежал, смежив веки, но его губы беззвучно двигались, проговаривая слова трагедии. Рафи навещал приятеля уже немало лет, и за это время владелец поместья успел выучить не только реплики героев, но и сценические ремарки.
— «Но нет печальней повести на свете, чем повесть о Ромео и Джульете»[62]. — Рафи аккуратно закрыл томик Шекспира. За эту книгу ему нередко предлагали столько же, сколько и за Рыжего.
Шмыгнув носом, Билл вытер рукавом повлажневшие уголки глаз. Рафи сунул книгу в мешочек из мягкой кожи, выдубленной дымом до медового цвета, чтобы сделать ее непромокаемой. Затем Коллинз перевязал мешочек сыромятным ремешком, тоже мягким благодаря стараниям неведомой женщины, долго жевавшей кожу. Ее же руки отделали мешочек бахромой и украсили ракушками каури и кусочками бирюзы. Рафи часто размышлял о том, что это была за женщина и какова ее судьба.
Минуло уже два года с тех пор, как он высыпал пыльцу из этого мешочка на свой старый «паккард», но ее остатки чудесным образом все еще оставались во внутренних складках. Пыльца попала и в книгу, и порой, когда Рафи ее раскрывал, его на миг окутывало небольшое золотистое облачко, будто бы наколдованное феей. Коллинзу казалась вполне естественной такая незримая связь Шекспира с языческой магией, пусть даже в «Ромео и Джульетте» не фигурировали ни Калибан, ни Титания, ни Пак.
Сунув мешочек с книжкой в задний карман штанов, Рафи принялся медленно покачиваться в кресле, размышляя о королеве фей Титании в тончайших одеждах, свитых из паутины. Титания… Воистину она как сон в летнюю ночь. Коллинза кольнула печаль оттого, что у него нет девушки, которую он мог бы любить и лелеять.
— Женщины, — процедил Билл.
Рафи, смежив веки, принялся ждать, когда собеседник разовьет мысль. Билл никогда не рассказывал о своем прошлом, и теперь Рафи гадал, под силу ли будет кувшину виски, который он привез, развязать приятелю язык.
— От них всегда одно сплошное расстройство, — изрек Билл.
Снова воцарилось молчание: хозяин поместья взял привезенный Рафи табак и принялся сворачивать самокрутку.
— Знавал я как-то одну честную женщину, — промолвил Билл. — Я познакомился с ней в Калифорнии, когда был богат.
Рафи попытался представить приятеля богатым и женатым. Воображение спасовало.
— И вот в один прекрасный день она заявляется ко мне и говорит, что ей нужен ра-а-азвод. Нашла себе в Филадельфии адвоката, и тот ей сказал, что она просто обязана получить половину всего, что у нас есть. Пожалуйста, не вопрос. — Билл усмехнулся. — Вытащил я из шкафа все ее платья и каждое разрезал пополам вот этим. — Он показал приятелю охотничий нож. Клинок был длинным, не короче узловатого предплечья Билла, а наточенное лезвие — тоньше листа бумаги. — А еще разрезал пополам свои панталоны, жилеты, рубахи и пиджаки.
Пока больше всего в рассказе Рафи потрясло, что когда-то у Билла имелась сменная одежда. И не просто одежда, а жилет. Рафи попытался представить приятеля в жилете.
— Тебе когда-нибудь приходилось резать ковры? — Билл подмигнул Коллинзу. — Так вот, я взялся за них, как только закончил с тряпьем. Затем я разломал печь и перебил все тарелки и горшки, а обломки с осколками сложил в две равные кучи. Дальше я схватил топор и принялся делить мебель, лампы и прочую дребедень, а баба носилась вокруг меня и орала, будто ее кололи шпильками. — Билл удовлетворенно вздохнул. — Я вышел наружу, а она за мной, продолжая верещать, как свинья. А пока я кумекал, как мне разделить на две части дом, примчалась полиция — положить конец дебошу.
Снова воцарилось молчание. Воспоминания явно доставляли Биллу удовольствие. Какой смысл было искать правды в суде? Он сам все решил по справедливости.
— И вот теперь я здесь, — закончил он. — Счастливее деревенского дурачка.
— Апачи тебя в последнее время не беспокоили?
— Не-а, — помотал головой Билл. — Кочис со своим развеселым племенем считает меня сумасшедшим, а сумасшедшие у них вроде святых. И вообще, после того как апачи увели отсюда лошадь и мула, они потеряли ко мне интерес. Взять-то с меня больше нечего. Раньше они порой заглядывали ко мне на огонек. Курили, выпивали чуток. Но сейчас стоит мне завидеть апачей, я прячусь и запираю дверь на засов. — Подавшись назад, хозяин поместья постучал костяшками пальцев по паровому котлу, отозвавшемуся низким металлическим гулом, который долго не хотел стихать. — Врать не буду, летом внутри чертовски жарко.
— Не зря ведь эти хреновины котлами называют, — кивнул Рафи.
