К вечеру следующего дня, после того как Лозен заверила всех, что синемундирники уже далеко, апачи вернулись в лагерь узнать, можно ли что-нибудь еще спасти. Викторио кипел от ярости, когда ходил среди сожженных жилищ, силясь приободрить и утешить тех, кто предпочел следовать за ним по тропе мира с бледнолицыми. Когда соплеменники спрашивали вождя, почему синемундирники на них напали, Викторио уходил от прямого ответа, но Лозен знала, что он все понимает. Вина за случившееся в равной степени лежала и на синемундирниках, и на Джеронимо с Длинношеим.
Джон Клам снова рвал и метал. Его вопли разносились на весь лагерь, который разбили сто десять полицейских-апачей, находящихся под его командованием. Здесь, в форте Боуи, их должны были ожидать восемь рот Девятого кавалерийского полка.
— В каком смысле «их здесь нет»? Что это значит?! А где этих сукиных детей черти полосатые носят?
Смертельный Выстрел кинул взгляд на домик коменданта, после чего снова принялся пришивать новую подошву к мокасину.
— Все в укрытие! — с важным, почти торжественным видом скомандовал он. — Индюк снова решил надуться.
Рафи рассмеялся, живо представив, как это ничтожество Клам вдруг начинает разбухать, раздаваясь в стороны, чтобы казаться больше. Вдруг до Коллинза внезапно дошло, что он без перевода понял реплику Смертельного Выстрела. Осознал это и сам Смертельный Выстрел. Воин расплылся в улыбке. Просияли и его товарищи — Грезящий, Малыш, Расплющенный. Член, Неженка и Большеротый. Они глядели на Рафи с таким довольным видом, словно он был слабоумным ребенком, внезапно освоившим дельный навык.
Когда Клам собирался в поход, он попросил Рафи взять на себя вьючных мулов, и Коллинз едва не отказался. Его не пугали недели изнуряющей жары, полные тягот, жажды, скуки и опасностей; Рафи знал, что сможет все это выдержать, а вот общество Джона Клама — вряд ли. За последние три года, проведенные в этом краю, Джон Клам раз за разом опротестовывал буквально каждый приказ, директиву и меморандум, которые получал от министерства внутренних дел и армейского начальства. Несмотря на это, он все же приступил к выполнению распоряжения правительства, полученного по телеграфу 20 марта 1877 года. Кламу предстояло арестовать апачей-отступников, отыскать украденных лошадей и вернуть их законным собственникам. Задержанных индейцев следовало эскортировать в Сан-Карлос, где и содержать под стражей вплоть до суда за убийства и грабежи.
Вся эта затея представлялась Рафи если не безумной, то идиотской, но Клам с воодушевлением взялся за ее воплощение в жизнь. В кои-то веки Рафи был согласен с редактором «Аризонского старателя», писавшего о Кламе, что «дерзость и наглость этого напыщенного юнца вызывают лишь гомерический хохот». И все-таки Рафи принял предложение. Работы в данный момент у него не было, а отряд направлялся к Теплым Ключам, а значит, имелся шанс повидаться с Лозен.
Стоило познакомиться с Кламом поближе, как Коллинз начал понимать, почему полицейские-апачи мирятся с наглецом. Клам при желании мог являть собой воплощенное обаяние. Его отличали честность, мужество и способность работать не покладая рук. Агент по делам индейцев мог вызывать как восхищение, так и ненависть, но при этом никого не оставлял равнодушным.
Рафи вспомнилась улыбка Джеронимо. Наверное, именно с таким выражением лица Калигула наслаждался зрелищем львов, пожирающих христиан. Перед мысленным взором предстал и Волчара на своей приземистой лошадке — величественный, словно римский кесарь.
«Господь тому свидетель, — подумалось Рафи, — апачи за долгие годы просто привыкли, что ими руководят надменные и заносчивые бледнолицые».
Главный плюс от поездки заключался в том, что Рафи свел знакомство с апачами из племени Белогорья, входившими в состав полицейской дружины. Рафи нравилось сидеть у их костров, делиться с ними табаком и слушать байки, посредством которых индейцы частенько подтрунивали друг над другом. Нынешним вечером они чинили мокасины, чистили новенькие винтовки «Спрингфилд» и делали патроны, заворачивая свинцовые пули и порох в квадратные кусочки бумаги.
Грезящий снял с огня заостренную палку с нанизанными на ней кусками шипящей оленины и протянул ее Рафи. Тот принялся дуть на мясо, чтобы оно быстрее остыло, но индейцы при виде этого неодобрительно заворчали.
— Будешь дуть на мясо — спугнешь оленя, когда пойдешь на охоту, — пояснил Грезящий.
Дожидаясь, когда мясо остынет, Рафи решился задать вопрос, который мучил его всю дорогу:
— А почему одного из ваших зовут Расплющенным Членом?
Грезящий пожал плечами — жест, который он перенял у белых за годы странствий.
— Не знаю. Просто имя такое.
Разговор потек дальше — речь шла в основном о бедах, которые приносили всем Джеронимо, Волчара и чирикауа-отщепенцы. Малыш заявил, что вожди сманивают молодежь в набеги, из-за чего страдают дети и старики.
Итог подвел Большеротый, высказав общее мнение об отступниках:
— Мы с ними покончим. Переловим и посадим под замок.
