Поскольку от Загорелого Волка так и не было вестей, Джеронимо вбил себе в голову, что синемундирники собираются его арестовать и повесить. Именно поэтому он и сбежал, взяв с собой сорок два воина и сотню женщин с детьми. Апачи перерезали телеграфные провода, причем столь искусно, что места разрывов было практически невозможно отыскать, и скрылись в горах. Часть индейцев пошла с вождем Чиуауа на восток, часть — с Джеронимо на юг.
Бойцы отряда Джеронимо знали, что мексиканские патроны не подходят для имеющихся у них винтовок «Спрингфилд», и потому напали на приграничный лагерь, убили семерых солдат и скрылись, прихватив немало боеприпасов. Путь отряда Чиуауа был еще более кровавым. Бритт слышал о семье скотоводов, зарезанных на ранчо неподалеку от Централ-сити. Когда туда прибыли солдаты, трехлетняя дочка фермера все еще была жива: она висела, насаженная затылком на мясницкий крюк. Бедняжка умерла вскоре после того, как ее сняли.
Бремя вины за случившееся и было самым тяжким грузом, что тащил на себе Дэвис. Преодолев последние метров четыреста, он оказался на вершине. За минувшие два месяца он покорил сотни таких гребней, и потому открывшаяся с высоты картина оставила его совершенно равнодушным. Куда ни кинь взгляд, до горизонта тянулись склоны гор — крутые, голые, безжизненные, навевающие тоску.
Укрывшись от солнца за лошадьми, курили самокрутки следопыты. Эл Зибер сидел в седле, надвинув на глаза шляпу. Казалось, он спит, но когда Дэвис приблизился к нему, командир разведчиков все же заговорил:
— Мои ребята потеряли след. По всей видимости, наш добрый друг Джерри отправил вперед нескольких бойцов с запасными лошадьми, тогда как основные силы его отряда запутали след, вернулись назад и прошли по тому скалистому участку, который мы проехали километров пять назад.
Дэвису отчаянно захотелось сказать, что было бы здорово, если бы подопечные Зибера это поняли чуть раньше: тогда не пришлось бы переться до самой вершины. Впрочем, винить следопытов не стоило. В выслеживании врага Чато и его соратники не знали себе равных, но Джеронимо со своим отрядом был неуловим — с тем же успехом можно пытаться поймать в сети дым. Вокруг апача-отступника собрались самые свирепые, отважные и бесстрашные из тигров в человечьем обличье.
— Такое впечатление, что они всякий раз заранее узнают о нашем приближении, — заметил Дэвис.
— Следопыты уверяют, что в отряде у Джеронимо есть
— И ты в это веришь?
Зибер пожал плечами:
— Когда мы играли с ребятами в карты, я сам видел, как они пытались колдовать и читать заклятия… Только им это не помогло.
Он усмехнулся. — Все равно продули.
Закадычный друг Кайвайклы Генри был длиннее парня по меньшей мере на пол-ладони и старше самое малое на семьдесят лет, но они все равно практически никогда не разлучались. Именем Генри юноша нарек старый кремневый мушкет, доставшийся ему от Лозен. Кайвайкла натер латунного орла на боку Генри до такого состояния, что теперь, стоя на посту, мог посылать сигналы солнечными зайчиками.
Практически у каждого мальчика-апача старше девяти лет имелось ружье, а на бедрах болтался патронташ. Из ободов бочек для воды, брошенных синемундирниками, мальчишки понаделали сотни наконечников стрел. Голенища высоких мокасин они заворачивали книзу, а ноги мазали топленым жиром — чтобы быстрее бегать. По деревне они вышагивали гордо, скалясь, словно волчата.
Сантьяго Маккин приходился Кайвайкле лучшим другом, если, конечно, не считать Генри. Мать Маккина была мексиканкой, а отец — бледнолицым. Полгода назад Джеронимо убил старшего брата Маккина, а самого Сантьяго украл вместе с лошадьми, которых пасли мальчишки.
Светловолосому веснушчатому мальчугану общество чирикауа пришлось по вкусу, будто он жил среди них с самого момента рождения. Лозен казалось, что Сантьяго появился на свет в семье бледнолицего по нелепой ошибке. Всякий раз, когда она смотрела на золотоволосого кареглазого Маккина, кожу которого покрывал густой загар, ее посещала мысль, что именно так, наверное, выглядел бы ее сын, прими она предложение Волосатой Ноги.
Волосатая Нога в последнее время снился ей особенно часто. Иногда в этих снах он гнался за Лозен, пытаясь ее убить. Иногда он сжимал женщину в своих объятиях, в точности как когда-то наяву. Она ощущала, как его рука касается шеи, и чувствовала, как их сердца бьются в унисон. Часто Лозен просыпалась в слезах.
Страстное желание снова ощутить его прикосновение сходило на нет с пробуждением: уж слишком много было хлопот, ведь каждый день превращался в борьбу за выживание. Кроме того, Лозен не любила тосковать. Сколько у нее погибло родных и близких! Так с какой стати ей грустить по человеку, мало того что живому, так вдобавок еще и чужаку —
