Саша проснулась из-за кошмара: показалось, что кто-то душит ее. Она открыла глаза и долго лежала в полной темноте не двигаясь. Горло саднило, а расцарапанные в кровь пальцы ныли. Вчера она пыталась освободить от зарослей сирени входную дверь. Не вышло.
На мизинце правой руки Саша нащупала уцелевший ноготь и отгрызла его. Левой рукой вытащила из-под простынки фонарик и крепко сжала в руке. Долго не зажигала, чего-то ждала; было тихо. А это значит, что домовой где-то рядом. В двух шагах. Стоит и смотрит на нее, готовый напасть в любой момент.
— Егор… — шепнула Саша темноте.
Тишина.
— Егор… прости меня…
Справа зашуршало, и Саша подскочила на кровати, зажгла фонарь и долго светила им во все стороны, но так никого и не увидела. Лепестки сирени покрывали теперь весь пол. Вместо стен и потолка была сирень.
Никого.
Саша еще долго сидела на кровати, продолжая бездумно нажимать кнопку. Потом свет фонарика потускнел; пятнышко из белого превратилось в грязно-желтое, и Саша выключила фонарик.
В темноте было слышно, как бьется ее сердце.
А потом завыл домовой.
Дышать становилось все труднее, и Саша решила выбраться в кухню. Там есть вентиляция, а значит, и свежий воздух.
Лепестки шелестели под ногами. Очень громко, как показалось Саше. Она старалась шагать на цыпочках, но все равно шумела. В прихожей остановилась у покореженного ветками трельяжа. Секунду светила фонариком в зеркало.
У отражения было бледное лицо и круги над глазами. Повинуясь импульсу, Саша посветила ниже и посмотрела на живот. Не отпускала кнопку очень долго; через минуту фонарик мигнул в последний раз и погас.
— В городе легко потеряться, — сказала Саша невидимому отражению.
Она вернулась в город не через месяц, а через три недели. Мама только-только поправилась, но Саша уже спешила на вокзал за билетом. Следующим утром стояла на городском перроне, а Коля ждал ее — такой, как всегда. С цветами. На этот раз — с веточкой белой сирени.
Нет.
Не такой, как всегда. Что-то изменилось, и Саша, растерявшись, замерла на месте, задышала через силу, потому что к горлу подступили слезы. Коля подошел к ней, серьезный, как всегда, сунул сирень в приоткрытую Сашину сумочку и сказал:
— Нам надо серьезно поговорить.
В сумочке лежали все его письма и открытки, все его слова и признания.
В прихожей зазвонил телефон; тихо и глухо, и Саша кинулась на пол: разгребать лепестки. Искала аппарат долго и упорно, моля Бога, чтобы он не замолчал. Нащупала трубку и поднесла ее к уху.
— Алло! Алло…
В трубке плакали.
— Надо остаться друзьями, — сказал он. — Мы — взрослые люди. А ты мне дорога, серьезно. Не хочу тебя терять… окончательно.
Они сидели в кафе на набережной. Свежесорванная веточка сирени белела в граненом стакане, теряла лепестки один за одним.
— Давай устроим прощальный ужин, — предложил он. — Посидим, как раньше… в любом случае, просто так расходиться нельзя. Егор огорчится. Быть может, даже рассердится.
Она молчала. Потом попросила, на мгновение напрягшись, скороговоркой:
— Я хочу от тебя ребенка.
Его лицо будто окаменело:
— Саша… сама подумай, как это будет выглядеть.
Она молчала.
— Приготовишь мне свои фирменные котлеты? — с улыбкой попросил он.
В кладовке около туалета Саша нашла молоток. Искала его долго, потому что вой мешал сосредоточиться. Но нашла. Схватила деревянную ручку поудобнее.
И пошла в кухню.
— Парацетамол — очень вредное лекарство, — сказала ей аптекарша-гремлин. — А с этим снотворным тоже будьте осторожны. И держите в недоступном для детей и домовых месте.
Да. Еще раз — да.
— У вас болит голова? — Аптекарь сморщила переносицу: у гремлинов этот «жест» означает обеспокоенность.
Да, болит.
Город так на меня действует.
В кухне было светлее: неяркий зеленоватый свет лился из вентиляции. Дышать здесь было легче, но не намного.
Саша подставила к мойке табурет, решительно залезла на него. С размаху врезала молотком по краю вентиляционного «окошка»: ржавая решетка отлетела сразу; кирпич легко крошился, обломки падали в мойку, к шурупам и грязным тарелкам. Саша ударила еще раз и еще.
Вой становился громче.
Она думала, что все будет тихо: Коля просто уснет и никогда не проснется.
Но Коля не хотел засыпать. Он хватался за горло и катался по полу, отхаркивая кровь, разбрасывая во все стороны остатки прощального ужина. Он хватал ее за руки, за выращенные ради него ногти и просил вызвать «скорую». Он опрокинул бутылку с кетчупом — кетчуп пролился на стол и табурет. Несколько капель попали на пол, и трудно было определить потом, где кровь, а где томатный соус.
Саша сидела на стуле и грызла ногти. Ждала, когда Коля все-таки уснет.
На следующее утро она никуда не пошла. Заглянула в кухню и не нашла там Колю.
Вернулась в прихожую и вынула из сумочки его письма и открытки…
Потом, одетая, она зашла в ванную комнату и, не раздеваясь, приняла душ. Пыталась смыть с головы краску, а с пальцев — красные пятна. Кетчуп и кровь.
Еще спустя день завыл домовой.
